Проблема для бандита (СИ) - Кучер Ая - Страница 19

– Вроде того, чтобы не париться и просто переспать с тобой? – выпячивает она губу. – Удобно, конечно. Особенно когда это выгодно для тебя. А для меня?

– Не стоит строить из себя недотрогу и притворяться, будто не хотела. У тебя там водопад был. Так что давай без этого.

– Между прочим, это не всегда и не исключительно показатель сознательного сексуального возбуждения!

– Да. Ага. И бёдрами ты о мой член тоже от страха тёрлась, да? И всхлипывала с мольбой трахнуть – это тоже рефлекс такой, защитный? А кончала вообще случайно.

Девчонка превращается в помидор. Румянец такой густой, что кажется, будто кожу сейчас прорвёт. Глаза становятся огромными.

Девчонка открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов издаёт только нечленораздельное «ы-ы-ы!» возмущения.

С гневным пыхтением она спрыгивает с подоконника. Но её штаны сползают, путаются в ногах.

Она делает неуклюжее па-де-де, хватаясь за воздух, и начинает заваливаться набок.

У неё талант, блядь, находить неприятности даже там, где их вроде бы нет.

Блядь.

Два шага быстрых шага – и я уже рядом. Перехватываю девчонку до того, как она с полом целоваться начнёт.

Прижимаю к себе. Девчонка вся горячая, дрожащая от адреналина и смущения.

Она дёргается в моих руках, как пойманная птица. Резко закидывает голову назад. И…

Естественно, сука, бедовая без проблем не может.

Бьётся темечком о мой подбородок. У меня лишь глухой щелчок челюстью, неприятное давление. А она – ойкает от боли.

Сука, но до чего же проблемная. Каждую секунду – приключение. С ней нельзя расслабиться ни на секунду.

Но при этом… Хватку я не ослабляю. Руки сами сжимаются чуть крепче, прижимая её к себе.

Чисто из инстинкта самосохранения, конечно. А то отпустишь – она либо сломает себе что-нибудь, либо натворит ещё большего пиздеца.

Именно так. Никаких других причин.

Глава 17. Самойлов

– Твоя рана! – взвизгивает девчонка. – Ой! Сядь! Сейчас же! Прекрати дрыгаться!

Она выворачивается из моих рук с неожиданной силой. В её глазах – уже не смущение, не паника.

Там горит тот самый огонь, что был, когда она склеивала мне кожу – сосредоточенный, острый, без права на возражение.

Подворачивая свои дурацкие штаны повыше, она тычет пальцем в мою сторону, заставляя отступить к стулу.

На повязке проступило пятно. Тёмное, влажное, размером с пятак. Боль ноющая, как тянущая волна, которая пульсирует в такт сердцебиению.

Но и не такое переживал. Глубокие порезы, пулевые, что похуже, рваные от осколков.

Стоять могу – значит, царапина.

– Хуйня, – отмахиваюсь я.

– О, ты врач? – в её голосе и взгляде вспыхивает что-то новое. Надежда? – Нет? Тогда сядь и молчи. Потому что тут командую я!

Она гневно встряхивает головой, и её влажные, тёмные волосы распадаются злой, брызжущей каплями, волной.

Выглядит она нелепо и властно одновременно. Подбородок задран. Брови сведены в строгую, недовольную складку.

Это не та Яна, что тряслась от страха или краснела от стыда. Это – доктор Недотрога.

Меня это забавляет. Эта хрупкая, вечно попадающая в переделки девчонка, пытается командовать.

Эмоций внутри – коктейль. Доля уважения к этой внезапной смелости. Доля раздражения от того, что приходится подчиняться.

И большая, тёплая волна того самого интереса, который не даёт мне просто взять и придушить её за такие фразы.

Я усаживаюсь на стул. Интересно, что она будет делать.

Удивительно, но эта белка перестаёт суетиться и пыжиться, как только ставит свою аптечку на стол.

Девчонка стоит, глядя на аптечку, потом на мою рану, потом снова на аптечку.

Щёки покрываются лёгким, неровным румянцем от явного сомнения.

А потом, надув эти пухлые, обиженные губы, Яна берёт аптечку и переставляет её с оглушительным стуком на пол.

Рядом со стулом. И сама опускается туда же. На колени.

Сука.

Про лечение, про кровотечение можно забыть. Оно, может, и остановится само.

Потому что вся кровь лавиной устремляется в одну точку. В пах. Наливает, уплотняет, заставляет член тупо, нагло подниматься под тканью боксеров.

Стояк наступает мгновенно, болезненно-приятный, не спрашивая разрешения.

А у кого хер, спрашивается, не встанет в такой момент?

Девчонка. На коленях. Прямо между моих расставленных ног. Облизывает губы.

От волнения, конечно. Но члену, моему ёбаному, примитивному члену – похуй, от чего она это делает.

Ему главное – картинка. А картинка – охуенная.

Но девчонке на мои базовые потребности тоже похуй. Совсем. Она сфокусирована на повязке.

Её пальцы тянутся ко мне. Аккуратно. Осторожно. Она едва касается кожи вокруг раны, отклеивая старую повязку.

Её прикосновения лёгкие, но от них по телу бегут искры.

Каждое движение её пальцев, каждый её сосредоточенный вздох – всё это только сильнее раскачивает маятник внутри меня.

– Ой! – внезапно охает она, отдёргивая руки, будто обожглась. Начинает их дезинфицировать. – Если что, я… Я раны ещё не касалась!

– Успокаиваешь меня, бельчонок? – спрашиваю я.

– Предупреждаю! Чтобы, если что… Если ты меня засудить попытаешься за непрофессиональные действия… У меня есть свидетель! То есть, я сама себе свидетель! Я всё запомнила!

Смех вырывается из груди низким, хриплым раскатом, который сотрясает всё тело. Сразу больно в боку – дёрнул шов, но похуй.

И тут я получаю шлепок. По прессу. Несильный, но ощутимый.

Девчонка не отводит взгляд. Её глаза сужены до щёлочек, в них горит уже знакомый огонёк ярости-упрямства.

Она поднимает руку и шлёпает меня ещё раз. Точнее, чётче. Как учительница нерадивого ученика указкой.

– Не смейся, – бурчит она, и в голосе – металл. – Ты дёргаешься, и я сосредоточиться не могу. Веди себя прилично. А то я вообще тебя лечить не должна, учитывая, как ты себя вёл! Нарушитель!

До какой хери докатилась моя жизнь.

Боль в боку, стояк, который никуда не делся, и эта абсолютно сюрреалистичная сцена.

Эмоции внутри бурлят: остатки хохота, новая волна раздражения, и та самая, липкая, непобедимая волна возбуждения от её наглости и от её положения.

– Не переживай, бельчонок, – цокаю я, с трудом отлепляя взгляд от её гневного личика и тянyсь к пачке сигарет на столе. – Я уж точно не тот, кто к ментам побежит жаловаться.

– Поуважительней! – выпаливает она, не глядя на меня. – Ты, вообще-то, говоришь с дочерью бывшего полицейского.

Бля. Точно. Был такой факт в её досье. Когда пробивал её, то мелькнуло, что её отец патрульным был.

Ушёл из органов лет пять назад. Свалил на спокойную работу – охранником в какую-то контору. Оплата та же, а опасности – в разы меньше.

Вот тебе и ещё одно, жирное, подчёркнутое напоминание, что девчонка – проблемная.

Есть у меня знакомые, которые замутили с ментовскими дочками. Два брата, которые решили с органами породниться.

И нихуя хорошего там не получилось. Потому что семейная скучная жизнь – вообще не хорошо.

Я не тот, кто таскает за собой хвост из проблем и обязательств. Я – сам по себе. Мои правила. Мои риски.

Моя смерть, когда придёт её время.

И никаких дочек бывших ментов, которые будут читать мне правила проживания и пугать судом.

– Точно, – выдыхаю я дым. – У тебя батя патрульным работал.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она, и в голосе слышен лёгкий трепет. – А… Ты искал про меня информацию? После склада?

– Думаешь, я просто так тебя отпустил тогда? Повёлся на твои красивые глазки и по доброте душевной дал уйти?

Она молчит секунду, переваривая. Потом хмурится. Растерянность смешивается с обидой, с недоверием.

Но потом она просто отворачивается, будто решила не спорить с очевидным. Возвращает внимание к ране.

И начинает работать. Видно, что страх и смущение отступают, уступая место профессиональному режиму.

Она берёт новую ватку, щипцами, аккуратно, без лишних прикосновений. Смачивает её в антисептике и начинает обрабатывать края раны.