Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ) - Спарк Мира - Страница 34

Усмехаюсь.

Когда я вообще ела в последний раз? Вчера? Позавчера?

Дни слились в один серый, наполненный напряжением отрезок.

Разлеживаться некогда – нас ждут великие дела.

Но война войной, а обед, а в моем случае, завтрак – по расписанию.

Как же чудесно проснуться у себя дома, где каждая вещь на своем месте и под рукой.

Накидываю халат – старый, мягкий, пахнущий домом – и босыми ногами спускаюсь по лестнице.

Еще на полпути достаю телефон, набираю номер больницы.

– Кардиологическое отделение, – говорю, когда трубку берут.

– Слушаю вас.

– Как состояние Бориса Филатова?

– Стабилизировали, – голос врача спокойный, усталый. – Но пока без сознания. Посещения запрещены.

– Угрозы жизни нет?

– Нет.

Я выдыхаю.

– Спасибо.

Кухня залита солнцем.

На стенах играют в пятнашки тени от каштанов

Открываю холодильник – он почти пуст, но нахожу яйца, помидоры, зелень.

Достаю хлеб, масло.

Сковорода шипит, когда я разбиваю яйца.

Аромат растопленного сливочного масла смешивается с запахом подрумянивающегося хлеба.

Нарезаю помидор – сочный, спелый, с каплями влаги на срезе.

Кофемашина булькает, наполняя кухню терпким, бодрящим ароматом.

Сажусь за стол.

Первый кусок яичницы с хрустящим тостом кажется мне самым вкусным за долгое время.

Я словно голодала эти дни.

За окном лето – яркое, сочное, обещающее.

Я пью кофе, смотрю на сад, на качели, слегка покачивающиеся на ветру, и думаю, сегодня будет хороший день.

Он обязан быть хорошим.

Чувствую себя приятой травой, которая расправляется после пронесшейся бури.

Словно оживаю и оттаиваю.

Хмурюсь и говорю себе, что радость моя преждевременна и что ничего еще не закончилось…

Но не радоваться не могу – слишком сильное чувство плещется в груди.

Все живы, а значит ничего непоправимого не произошло.

Телефон вибрирует на столике, заставляя кофе в чашке дрожать маленькими кругами.

На экране высвечивается – "Арсений".

– Мам! – его голос звенит, как будто он уже выпил три чашки эспрессо. – Как дела?

Сердце сжимается от предчувствия… но он сейчас сжимается от каждого шороха, что уж поделать – жизнь нынче для меня стала такой.

– У меня все хорошо, позавтракала…

– Супер, мамуль, а я только что вписался на прием вместо отца, – и он смеется таким звонким искренним смехом, словно опять превращается в мальчишку.

– Ого, – стараюсь быть спокойной, – молодец. Как тебе это удалось?

– Связался с офисом отца. Велел записать себя вместо него и все.

Воздух застревает в горле.

– Как... как ты это обосновал?

– Сказал, что в отсутствие отца исполняю его обязанности. – Он смеется, и в этом смехе слышится азарт. – Сначала они пытались сопротивляться, бубнили про "непринято", но я их проломил. Теперь я официально в списках!

Наверное, хорошо, что Арсений не рассказал мне об этом раньше – я бы испереживалась за результат этого сомнительного предприятия.

– Мамуль, все складывается удачно, и я со всем справлюсь – можешь не переживать…

– Папа еще не пришел в себя, – говорю я, – но его состояние стабильное и угрозы жизни нет – я говорила только что с врачом.

– Отлично! Я позвоню тебе позже – сейчас еще куча дел. Если соберешься в больницу к отцу или будут какие-то новости набирай сразу…

Он бросает трубку так же стремительно, как и появился.

Даже ни единым словом не обмолвившись о разговоре с Сашкой.

Говорили ли они обо мне? Также она сердится и винит меня или…

Об этом думать тяжело.

Я кладу телефон на стол.

Эмоции бурлят, как вода в только что закипевшем чайнике.

Стараюсь переключиться на что-то другое, но мысли носятся вскачь: дети, Борис, угрозы…

Неожиданно мне приходит в голову, что Арсений поступил плутовато… есть в этом поступке какой-то осадочек, но…

Арсений – сын. У него есть право.

И он делает это не для себя, а для семьи.

Собираю посуду, ставлю чашки в посудомойку.

Протираю стол, смахивая крошки. Механические движения успокаивают.

От утреннего спокойствия не осталось ни следа – его разметал ураган Арсений.

Поддавшись его энергии хочется бежать – неважно куда, и что-то делать – неважно что.

Только вот что?

Ехать на работу? Да разве я сейчас могу думать о работе? Или заставить себя?

Фамилия услужливо всплывает в сознании отдавая душком – Синельский.

Мне же еще нужно разорвать с ним договор…

Разговорчик предстоит не из приятных, но ничего – переживу и справлюсь.

И тут телефон звонит снова.

Я замираю.

Кто теперь?

Глава 46

Надежда

Телефон звонит снова, а меня сковывают липкие щупальца страха.

Я уже боюсь всех этих звонков, что даже не хочется брать трубку.

Долю мгновения я собираюсь с силами.

Ноги будто прирастают к полу, а дыхание останавливается.

Просто смотрю на жужжащий мобильный на столе.

Давай, Надя, ты сильнее чем все это. Твержу себе сквозь зубы и делаю шаг.

Это один из самых сложных шагов в моей жизни, причем я даже не понимаю, почему так вдруг, неожиданно разволновалась.

Номер мне не знаком, но высвечивается номер городского телефона.

– Алло? – голос мой звучит выше обычного.

– Говорит доктор Семенова из кардиоотделения. Ваш муж пришел в себя.

Мир на секунду замирает.

– Он... как?

– Слабый, но стабильный, но посещение разрешено.

– Спасибо. Большое спасибо! – слова вылетают сами собой, горячие, торопливые.

Трубку кладу, руки дрожат. На лбу выступает холодная испарина.

Он очнулся.

Стою посреди кухни, и эмоции накатывают волнами.

Не знаю за что схватиться – от моего утреннего спокойствия не осталось и следа.

От сердца вроде бы отлегает – он жив, слава Богу, жив…

Но потом снова накатывает – что мы скажем друг другу когда увидимся?

Ведь я… я не простила его. Мне даже смотреть на него тяжело, слышать его голос…

Я не забыла ни измены, ни подлостей и мелких пакостей…

Беру себя в руки.

Подхожу к раковине и плещу ледяной водой в лицо – нужно привести себя в чувство.

Нужно думать спокойно и рационально – мы же все обсудили с Арсением.

Да… это так, но сейчас рациональные аргументы плохо работают – мне словно нождаком сковырнули едва зажившую рану.

Тяжесть усталости наваливается на меня – почему все вдруг стало так сложно в моей, в нашей жизни?

Я умываюсь еще и еще – остервенело плещу водой, пока волосы не превращаются в капающие сосульки.

Потом стискиваю пальцы в кулаки и сжимаю изо всех сил.

Ногти оставляют глубокие следы на коже.

– Сейчас не время для этого, – говорю сама себе не своим голосом.

Семья, дети… наши жизни – важнее.

Быть матерью – постоянно чем-то жертвовать ради других, и ты, Надя, это прекрасно знаешь.

Так давай же, соберись и делай что должна.

Перетерпи, скрути себя в узел и сделай!

Сейчас нужно ехать.

Срочно.

Пока Арсений не ушел на тот чертов прием, пока Демидов не влез, пока...

Я беру себя под контроль.

Я сильная.

Я стойкая.

Я справлюсь.

Твержу это как мантру пока вызываю такси в приложении.

Пока жду машину быстро пробегаюсь по дому собирая сумку.

Одеваюсь в легкое платье светло-желтого цвета.

Зеркало в прихожей ловит мое отражение – глаза горят, лицо идет алыми пятнами.

Выскакиваю из дома, и бегу к такси.

Машина трогается, а я сжимаю телефон, проверяю: не звонил ли Арсений? Нет.

И хорошо.

Я должна поговорить с Борисом наедине.

Я хочу с ним поговорить.

Мне нужно понять, во что он втянул нашу семью.

Окно приоткрыто, ветер треплет волосы.

Город бурлит за стеклом – яркий, торопливый, чужой.

По радио играет какая-то попсовая песенка.