Лунный цветок (ЛП) - Анастаси Шайна - Страница 19

Пышные плечи, узкие рукава, сдавливающий грудь черный корсет с пряжками — юбка расширяется книзу, как на том платье, что было на мне в день встречи с моим Восхваляемым. У меня нет времени на кошмары. Помни инструкции Джакса.

Я ложусь на шелк — слишком роскошный даже для Восхваляемых — и смотрю на люк над собой. Об этой комнате ходят слухи. Одни говорят, люк нужен, чтобы ночной странник мог внушить Донору ужас. Другие — что он соединен с сетью туннелей, ведущих прямо из Подгорода. Сегодня я узнаю правду.

Обнажив шею, я жду, положив руки на живот. Твердые пуговицы платья ощущаются так странно под пальцами. Я глубоко вдыхаю едкий запах хлорки, которой пытались замаскировать аромат застоявшейся крови. Выдох застревает в горле, как ил.

Люк распахивается.

Ночной странник ловок; он стекает из темноты, точно капля из неисправного крана. Приземляется на кровать. Я зажмуриваюсь и кусаю губу. Я не хочу его видеть. Не хочу давать ему ни единого повода сделать больше, чем просто укусить меня в шею.

С треском пуговицы на моем платье разлетаются. Я вздрагиваю от звона металла о плитку. Холод впивается в плоть, как клыки ядовитой змеи. Моя грудь обнажена. Паника захлестывает меня, когда палец ночного странника касается соска, дергает за пирсинг и…

Тело действует быстрее разума. Я вскидываю руку, отбивая его ладонь, но ночной странник перехватывает мое запястье, затем другое — и вот я уже прижата к постели. Глаза распахиваются, встречаясь со смертоносными темно-красными глазами.

Эмили говорила, что ночные странники прекрасны. Очаровательные создания, в которых люди влюбляются против воли. Что само их присутствие заставляет подчиняться любому их желанию.

Но этот ночной странник не прекрасен. Его дряблая кожа кажется гнилой. Обвисшая, она свисает с лица, как старая кожа на пустых, иссохших костях.

Изголодавшийся. Он выглядит изголодавшимся.

Безумный взгляд прикован к моей шее. Густая, тягучая слюна капает с острых клыков, пока он гипнотизирует мою бьющуюся артерию. Я бьюсь под ним, но он словно каменный! Нет, больше чем камень. Неумолимая, сокрушительная сила природы. Гора, против которой я — лишь лист на ветру.

— От тебя пахнет так… насыщенно, — стонет он с таким звуком, будто только что кончил в свои гребаные штаны.

Он склоняется к моей груди. Длинный, жесткий, ледяной язык скользит между грудей. Он рычит, раздвигая мои ноги коленями.

— Пошел вон с меня! — кричу я, брызгая слюной ему в лицо.

Ночной странник смотрит на меня не мигая. Я упираюсь пятками, пытаясь оттолкнуться, но шелковые простыни не дают опоры — я скольжу, словно та тринадцатилетняя девочка, что танцевала балет на плитке вместо упругого паркета.

Джакс велел мне ничего не предпринимать, но я не могу. Я лучше позволю этому ночному страннику свернуть мне шею, чем снова дам себя осквернить.

Темные глаза внезапно поднимаются от моей шеи к моему лицу. Вся решимость, что была во мне, парализована. Тело намертво прижато к кровати, а воля мгновение назад превратилась в ничто. Он криво усмехается; морщины на его лице накладываются друг на друга, пока он упивается моим бессилием.

— А ты боец, — его язык оставляет мерзкий след на моих плотно сжатых губах. — Давно мне не попадались бойцы. Последняя думала, что секс по согласию сохранит ей жизнь. Глупая маленькая человечка, — он перехватывает обе мои руки одной своей. — А тот, что был до неё, обещал стать моим личным Донором, если я оставлю его в живых. Но я слишком хорошо знаю это место: они никого из вас не выпустят.

Мои челюсти сводит, когда ночной странник проталкивает язык между моих губ, проводя по стиснутым зубам. Когда я начинаю закипать от ярости, он прижимается ко мне бедрами и смеется над моим сопротивлением.

— Хочешь, кое-что скажу? — его свободная рука скользит между нами. Слеза скатывается из уголка моего глаза, когда с платья отлетает еще одна пуговица. — Ночные странники не могут трахаться, если не пьют кровь человека, — звук расстегиваемой молнии режет слух. — Видишь ли, ваша кровь нас возбуждает. Мы жаждем её, грезим о ней — ведь это единственный момент, когда мы чувствуем себя по-настоящему живыми.

Эта тварь верит, что я полностью человек. Либо в его голове совсем нет зачатков разума, либо мой гламур сильнее, чем я думала.

Он грубо задирает подол и рывком стаскивает с меня белье, разрывая ткань. После этого он наклоняется к моей шее и глубоко вдыхает.

— Врата Ада, твоя кровь пахнет слаще остальных. Изысканное, насыщенное вино.

Язык, холодный и резкий, как лезвие, размыкает мои губы. Когда он углубляет поцелуй и закрывает глаза, я с силой смыкаю челюсти.

Гнилая, ржавая кровь заполняет мой рот. Мои клыки пронзают его плоть так глубоко, что когда он отпрядывает, кусок его языка остается у меня во рту. Кровь стекает по его подбородку, и пока он в оцепенении смотрит на жижу, скапливающуюся в его ладонях, ночной странник превращается в жалкое подобие мужчины.

Собрав все силы, я скатываюсь с кровати, приземляясь на черную плитку, забрызганную липким алым. Выплюнув его язык, я пытаюсь подняться и броситься к двери, но ледяная рука хватает меня за лодыжку и тянет назад. Ударившись животом об пол, я скребу ногтями по плитке, пытаясь зацепиться за стыки, но пальцы соскальзывают.

Он хватает меня за волосы и ставит на колени. Одной рукой задирает платье, другой — заламывает мою голову вправо так сильно, что раздается хруст. Мои глаза расширяются, дыхание частит. Его клыки уже в миллиметре от кожи, готовые пронзить татуировку и плоть.

Я испускаю утробный крик и падаю вперед на руки. Ледяная дрожь прошивает тело. Завеса волос скрывает лицо, и пока слезы падают на пол, я напоминаю себе, что я всё еще я, что я выживу.

Он больше не касается меня. Воцаряется жуткая тишина, прерываемая лишь звуком моих слез, бьющихся о плитку. Ночной странник играет со мной. Они все так делают. Бездушные монстры, играющие с едой. Наслаждаются криками, чтобы оставить нас задыхаться, пока жизнь вытекает вместе с кровью. Для него я — просто кусок мяса, который умеет истекать кровью.

Зажмурившись, я вдавливаю пальцы в плитку, пока они не начинают неметь. Я хочу встать и встретить врага лицом к лицу, но тело протестует, суставы неподвижны. Черт. Почему мои силы не…

Незнакомое тепло касается моих плеч. Открыв глаза, я ощупываю его — пальцы касаются шелка. Вместе с этим прикосновением ко мне возвращается мужество, позволяя повернуть голову.

Обезглавленное тело лежит у моих ног, возраст мгновенно превращает останки в тлен. Голова ночного странника в паре футов отсюда; хлопья пепла осыпаются с его застывшего в шоке лица.

Оно зеркально отражает мое.

Я перевожу взгляд на кровать. Кровь стекает по шелку, собираясь в лужи на плитке. У края кровати тени отделяются от мерцающего красного света. Из самой глубины тьмы на меня смотрят ярко-красные глаза.

Кто это, черт возьми, такой?

— Ты ранена? — вопрошает темнота. Его голос низкий, гравийный. Манящий. Должно быть, он ночной странник — я мгновенно чувствую тот самый порыв, заставляющий желать его любви.

— Дай определение слову «ранена». — Я плотнее запахиваю шелк, прикрывая грудь. — Ты здесь, чтобы тоже выпить меня?

— Зависит от обстоятельств.

Мои пальцы вцепляются в ткань, челюсти сжимаются.

— От каких именно, ночной странник?

— От того, ответишь ли ты мне с предельной честностью, — протягивает он. Тень шевелится; кажется, он поудобнее устраивается в тусклом красном свете. — Если нет, я найду другой способ, kamai.

— Kamai? — шепчу я. — Что это за язык?

— Дарьюн, — бросает он пренебрежительно. — Кто набил тебе татуировку на плече? Тебя кусали?

Моя тату? Укус?

Всё мое тело мгновенно напрягается.

— Я получила её, когда расцвела, — слова льются слишком легко, вопреки моей воле. — И до этого меня ни разу не кусал ночной странник.

Я не контролирую себя. Слова, которые я пытаюсь удержать за зубами, вырываются сами собой. Тень вокруг него колышется от забавы; доносится низкий, прерывистый смех, словно принадлежащий самому воздуху.