Лунный цветок (ЛП) - Анастаси Шайна - Страница 5

— Обещаю, — выпустив его из объятий, я устраиваюсь поудобнее. — Хочешь, я расскажу тебе про Вишневый цвет и игры, в которые мы там играли, когда я была маленькой?

— Ты играла? Разве ты не только танцевала целыми днями? — я открываю рот, чтобы возразить, что люблю балет, но он закатывает глаза. — Не сегодня, Сая. К тому же, мне больше не интересны сказки.

Сказки? Неужели теперь мы так называем наше прошлое?

Пальцы сильнее впиваются в пружины матраса.

— А как же все те крутые штуки, которые ты мастерил, используя воображение? — я выдавливаю улыбку, пытаясь скрыть боль от того, что вижу его таким. — Ты собрал пистолет из деревянных кубиков и каких-то пружин. Ты всегда был мастером на такие вещи.

— Послушай, Сая, я слишком мало помню, чтобы забивать себе голову, — бормочет он, глубже зарываясь в постель.

Я тянусь к нему, чтобы сжать его плечо, но медлю.

Вместо этого я шепчу:

— Хорошо. Спокойной ночи, Коул.

Я забираюсь на верхнюю полку, притворяясь, что сплю. Обкусывая заусенцы, я гадаю: всё ли я делаю правильно? Стоило ли надавить? Нужно было настоять на разговоре или я поступила верно, оставив его в покое?

Мама бы знала, но её здесь нет. Есть только я.

Глава 3

МЕЖДУ НОГ

Территории кормления предоставляются людям, которым негде безопасно переночевать. Однако в обмен на безопасность человек обязан отдавать кровь.

— Закон Серуна

Когда я убеждаюсь, что остальные уснули, я опускаюсь на колени под вентиляционным отверстием в потолке. Мои пальцы проскальзывают сквозь ячейки сетки и крепко вцепляются в неё. Когда я тяну решетку на себя, в моих чутких ушах раздается отчетливый скрип.

Черт.

Осторожно сняв панель, я просовываю её внутрь короба. Мне казалось, я действую предельно аккуратно. Тихо. Но когда я подтягиваюсь, чтобы залезть внутрь, я замечаю движение на соседней койке. Мэнни сидит, выпрямившись; её темные волосы отливают рыжиной в оранжевом свете, спутанные пряди обрамляют лицо.

Она откидывает волосы в сторону и шепчет:

— Не пропадай надолго. Кровопоклонники пойдут на обход в полночь.

Я резко киваю, хватаюсь за края открытого люка и подтягиваюсь. Раздается металлический лязг, когда я возвращаю панель на место. Затем я ползу по воздуховоду, перебираясь через решетки и огибая лампы, свисающие на проводах.

Когда я только начала вылазки в эти вентиляционные шахты, меня преследовало навязчивое чувство, что ими пользуются Кровопоклонники. Но после бесчисленных перемещений здесь я упомянула об этом друзьям. Тогда Джейд — которой больше нет с нами, потому что она так и не вернулась из частной комнаты, — рассказала мне, что ночные странники славятся своим умением прокрадываться по этим ходам.

Они проникали внутрь и бесшумно соскальзывали на кровать донора. Легко. Мягко. Словно лепесток цветка, опускающийся на воду. А затем, без ведома донора, ночной странник выпивал его кровь. Но поскольку при прямом кормлении кровь расходовалась быстрее, поползли слухи, что Серун изменил правила. Вместо того чтобы пускать ночных странников на Территории кормления, их заставили ждать поставок хранящейся крови в Подземный город.

Теперь ночным странникам разрешен вход только в частную комнату.

Я сворачиваю за изгиб и добираюсь до разбитого светильника над вентиляцией Джакса. Обхватив пальцами металлическую решетку, я уже собираюсь её поднять, но замираю: желтый свет впереди внезапно мигает.

Почему лампа раскачивается?

Там, за качающимся маятником света, из темноты на меня смотрят красные глаза. Твою мать.

Крепко сжав металл, я зажмуриваюсь. Ледяное прикосновение мазнуло по моей щеке и прошло под глазом. Резко вдохнув, я зажмуриваюсь еще сильнее, заполняя разум одной мыслью: «Единственный монстр, ползающий здесь, — это я. Единственный монстр, ползающий здесь, — это я. Единственный чертов монстр, ползающий здесь, — это я!»

Сделав вдох, я медленно открываю глаза: тьма рассеялась, лампа больше не качается, и никакие красные глаза не смотрят на меня в ответ.

Это было не по-настоящему. Меня просто преследует страх того, что я увижу в зеркале. Или того, как я выглядела бы, если бы разрушила гламур, которому мама научила меня в детстве.

Я соскальзываю вниз через люк, и как только мои ноги касаются тонкого матраса, а пружины стонут в знак протеста, чьи-то руки поднимаются по моим бедрам. Жар прижимается ко мне, утягивая вниз, пока я не оказываюсь верхом на Джаксе.

— Привет, детка.

— Не надо, — шепчу я. — Я тебе не детка.

— Ну, Сая, — он закатывает глаза.

— Так лучше.

С кривой ухмылкой он касается губами моей ключицы, спускаясь чувственными поцелуями ниже, находя сосок сквозь ткань белой ночной сорочки. У меня перехватывает дыхание от того, как он сжимает одну грудь ладонью, а другую жадно всасывает, лаская языком мой пирсинг через тонкую ткань. Мокрая сорочка прилипает к коже, обнажая ареолу.

— Джакс, — выдыхаю я, и мой голос прерывается. Я запускаю пальцы в его каштановые волосы, перебирая пряди. Вспышка боли пронзает меня, когда он прикусывает сосок и тянет его на себя. Он смотрит на меня снизу вверх и отстраняется с ухмылкой, а во мне все ноет от этой смеси боли и наслаждения.

— Тебя кто-нибудь заметил в этот раз? — спрашивает он, сжимая мою грудь ладонями. Он ласкает ее, не сводя с меня глаз.

— Снова только Мэнни, — я откидываюсь назад, перекидываю ногу через него и ложусь. Джакс нависает сверху, вжимаясь бедром мне между ног и опираясь на руки по обе стороны от моей головы, приближая свое лицо к моему.

У Джакса внешность «парня из соседнего двора», как однажды выразилась Эмили. Небесно-голубые глаза, в которых легко утонуть, крепкие мышцы и кожа, не тронутая шрамами. Когда он бреется, то выглядит моложе, но сейчас он отращивает щетину.

Мы занимаемся этим уже какое-то время. Никаких обязательств и ярлыков — на случай, если кого-то из нас заберут в частную комнату. Тем не менее, он любит при каждом удобном случае возвращаться к этой теме.

Он запечатлевает поцелуй в уголке моего рта, и его щетина щекочет кожу. Приятное покалывание разливается по телу, пока он целует меня.

— Джакс, — шепчу я, и мое дыхание учащается. Это единственное слово, которое приходит на ум, когда его губы спускаются ниже. Он задирает сорочку и целует мой живот в районе пупка. Его низкий смех раздается, когда я начинаю извиваться, не находя покоя.

Его язык ласкает мой пупок, а затем спускается еще ниже. Дыхание становится прерывистым, когда его пальцы цепляются за край моих трусиков. Я приподнимаю бедра, помогая ему снять их, и высвобождаю ногу, когда он стягивает ткань к моим лодыжкам.

Холодный ветерок касается моей промежности, когда он разводит мои ноги — точно так же, как Мать разделила Кеплер, раскалывая сушу нашего мира, пока вода не хлынула сквозь неё речными потоками. Тепло окутывает мой вход, и я резко вдыхаю, вцепляясь руками в простыни, когда он целует внутреннюю сторону моего бедра.

— Я мог бы оставаться здесь всю ночь, будь у нас время, — бормочет он, обхватывая мои ноги и приподнимая бедра. — Посмотри на эту прелесть.

— Джакс, хватит уже… — слова застревают в горле, когда его язык скользит вверх по моей щели и останавливается на клиторе. Ему нравится это место. Он задерживается там, дразня скопление нервных окончаний, пока я беспомощно содрогаюсь под ним.

Наше утешение. Вот как мы это называем. Мы вырываемся из этого гребаного мира ночных странников и погружаемся друг в друга.

Движения его языка становятся легкими и быстрыми. Я невольно стонаю, пальцы сильнее сжимают простыни.

Джакс выхватывает подушку у меня из-под головы и накрывает мне лицо, чтобы приглушить звуки. Мои зубы впиваются в ткань, отдающую привкусом хлопка и пыли.