Парень из Южного Централа (СИ) - "Zutae" - Страница 33

В аудитории уже сидели человек двадцать. Я снова занял своё место на «галёрке» — последний ряд, у окна, откуда открывался вид на пальмы и парковку (можно было наблюдать, как чья-нибудь мажорная тачка занимает моё место, и тихо злорадствовать). Студенты здесь делились на два чётко выраженных типа, как в дешёвом ситкоме про колледж.

Первый тип: «мажоры-завсегдатаи». Они оккупировали первые ряды, сидели с идеальной осанкой, держали в руках дорогие ручки и активно кивали на каждое слово профессора, словно болванчики на приборной панели «Кадиллака». У них были блейзеры, начищенные лоферы и выражение лиц, говорящее: «Я здесь, потому что мой папа платит за это, и однажды я унаследую его бизнес». Они записывали каждую мысль профессора, даже если она была очевидна, как то, что вода мокрая.

Второй тип: «тусовщики-заднескамеечники». Мы, включая меня, прятались в конце, уткнувшись в телефоны (в основном BlackBerry у деловых и первые Айфоны у позёров) или перешёптываясь о планах на вечер. Мы были здесь, потому что так надо, и наша главная цель — не уснуть и не быть вызванными к доске. Я заметил Кайла — он вяло листал конспект, выглядел так, будто его всю ночь пытали учебником грамматики, а под глазами залегли синие круги. Рядом с ним сидел его друг, Тревор — тот самый белый мажор, который стал моим учеником и неожиданно будущим отцом. Он нервно крутил в руках карандаш с такой силой, что я боялся, как бы он его не сломал. Видимо, мысли о предстоящем отцовстве и о том, что его подружка вчера сказала ему «нам надо поговорить», не давали ему покоя. Я мысленно пожелал ему удачи — она ему понадобится.

Впереди, на первом ряду, чинно восседала Хлоя Беннет. Она словно сошла с иллюстрации к слову «прилежание» в словаре: бежевый кардиган, застёгнутый на все пуговицы, аккуратно уложенные пепельные волосы, ни одной выбившейся пряди, и прямая спина, как у балерины. Рядом с ней лежал толстый блокнот в кожаном переплёте и три разноцветные ручки, разложенные по линейке. Она не оборачивалась, но я заметил, как её плечи напряглись, когда я вошёл — словно струны, которые кто-то тронул. «Чувствует, — подумал я. — Мой личный радар девственности зашкаливает. Бедная девочка. Она даже не представляет, какие мысли крутятся в моей голове. И, кажется, в её тоже, судя по тому, как она покраснела, когда наши взгляды встретились вчера в библиотеке. Интересно, что ей снится по ночам? Наверное, ангелы, распевающие псалмы, и демоны с моим лицом, нашёптывающие непристойности».

Ровно в девять дверь распахнулась, и в аудиторию вплыла доктор Виктория Стерлинг. Если бы существовал конкурс «Самый эффектный вход профессора», она бы взяла золото. Сегодня на ней было строгое тёмно-синее платье-футляр, которое обтягивало её роскошные бёдра с точностью хирургического скальпеля и подчёркивало высокую, тяжёлую грудь, которая при каждом шаге слегка колыхалась, приковывая взгляды всех мужчин в аудитории (и, подозреваю, некоторых женщин). Волосы цвета тёмной меди были собраны в тугой узел, но несколько прядей выбились, словно она только что поправляла причёску после… ну, неважно. На цепочке, как всегда, покачивались очки в тонкой оправе — её фирменный аксессуар, который она снимала, только когда хотела выглядеть более… доступной. Она источала ауру властной, неприступной женщины, эдакой Снежной королевы из академического мира. Но я-то знал, что скрывается за этим фасадом. Знал, что на её столе, который я видел через приоткрытую дверь кабинета, фотография бывшего мужа лежала лицом вниз. Символ. А в ящике стола, как я подозревал, лежали наручники, вибратор и смазка. Снежная королева в постели превращалась в вулкан.

— Доброе утро, класс, — произнесла она хорошо поставленным голосом, и гул в аудитории стих, как по волшебству. — Сегодня мы продолжаем наше погружение в тему «Одержимость в литературе». Но прежде чем мы перейдём к американским авторам, я хочу, чтобы мы расширили наш кругозор и обратились к Старому Свету. Кто мне скажет, какой европейский писатель XIX века создал, пожалуй, самый яркий и трагический образ одержимости в русской литературе?

В аудитории повисла тишина, какая бывает только в библиотеке или на похоронах. Мажоры впереди недоумённо переглядывались, словно их спросили о квантовой физике. Один даже начал лихорадочно гуглить на своём BlackBerry, но не успел. Хлоя подняла руку — изящно, как балерина. Она ассистировала преподавателю на этой курсе.

— Да, мисс Беннет?

— Возможно, вы имеете в виду Достоевского? «Игрок»? Или «Идиот»? Князь Мышкин и Настасья Филипповна?

— Близко, мисс Беннет, очень близко, — Виктория чуть нахмурилась, но в её глазах мелькнуло одобрение. — Но я говорю о другом произведении, менее известном широкой публике, но не менее глубоком. Мистер Уильямс? — её взгляд, острый как скальпель, нашёл меня на заднем ряду. В её глазах мелькнул вызов, смешанный с предвкушением. — Вы, как человек, знакомый с русской культурой (по крайней мере, так вы утверждаете), возможно, поможете нам?

Я усмехнулся про себя. «Ну, началось. Наш маленький интеллектуальный стриптиз. Сейчас она снимет с меня не только одежду, но и мозг. И ей это нравится. И мне, чёрт возьми, тоже».

Я медленно поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Даже «тусовщики» оторвались от телефонов.

— Вы, вероятно, говорите о повести Николая Васильевича Гоголя «Вий», профессор. Семинарист Хома Брут, который был одержим не просто женщиной, а самой нечистой силой в её обличье — панночкой-ведьмой. Его влечение и ужас перед ней, которая в итоге его и погубила, — вот это, я считаю, настоящая одержимость, замешанная на первобытном страхе и запретном желании. Как у меня перед вами, профессор. Только вы, надеюсь, не ведьма. Или ведьма? Я пока не разобрался. Но если вы ведьма, то я готов стать вашим Хомой. Только, пожалуйста, без смертельного исхода.

По аудитории прокатился смешок — сначала робкий, потом громче. Даже «мажоры» заулыбались. Виктория чуть заметно улыбнулась уголками губ, и её щёки слегка порозовели. Ей нравилась эта игра.

— Браво, мистер Уильямс. «Вий». Действительно, прекрасный пример. Страсть, граничащая с ужасом, влечение к смерти. И, как вы верно заметили, элемент запретного. А как насчёт французской литературы? Кто может назвать нам героя, одержимого идеей социального реванша и обладания женщиной как трофеем?

Я снова подал голос, не дожидаясь, пока кто-то ещё поднимет руку. Хлоя, кажется, тоже хотела ответить, но я её опередил.

— Жорж Дюруа из «Милого друга» Мопассана. Он одержим не столько женщинами, сколько тем, что они могут ему дать — статус, деньги, положение в обществе. Он использует их как ступеньки к своей цели, коллекционирует, как дорогие безделушки. Очень по-американски, не находите? Особенно в этом колледже, где половина студентов уже планирует, на ком жениться, чтобы продвинуться по карьерной лестнице.

По аудитории прокатился уже откровенный смех, смешанный с нервными смешками. Виктория поправила очки, пряча улыбку, но я видел, что она едва сдерживается.

— Довольно циничное, но меткое наблюдение, мистер Уильямс. Одержимость властью через обладание. Именно об этом мы и поговорим, когда перейдём к «Великому Гэтсби». А пока — продолжим.

Весь оставшийся час лекции прошёл в том же ключе. Она задавала вопросы, я давал ответы, каждый раз чуть глубже, чуть провокационнее, чем требовалось по программе. Мы обсуждали одержимость Фауста знанием (и я заметил, что при слове «знание» она посмотрела на меня особенно выразительно), одержимость капитана Ахава белым китом (тут я не удержался и сравнил кита с её бывшим мужем — она чуть не прыснула), и всё это время между нами висело невысказанное электричество, как перед грозой. Она говорила о страсти, а смотрела на меня. Я слушал о саморазрушении, а думал о том, как расстегну её строгое платье и увижу то самое чёрное кружево. Хлоя несколько раз оборачивалась, бросая на нас странные взгляды — смесь ревности, любопытства и ужаса. Она чувствовала, что между преподавателем и чёрным студентом происходит что-то, выходящее далеко за рамки академической дискуссии. И, кажется, её это одновременно пугало и завораживало.