Парень из Южного Централа (СИ) - "Zutae" - Страница 36

Парень покраснел и пробормотал что-то вроде «я не смотрел». Кармен усмехнулась и закончила обработку, наклеила пластырь с изображением Человека-паука.

Старшая медсестра, миссис Гомес, полная латиноамериканка с усталыми, но добрыми глазами и пышной грудью, которая покоилась на столе, как два воздушных шара, заполняла какие-то бумаги и, заметив меня, кивнула. Её лицо осветила тёплая улыбка.

— А, мистер Уильямс! Пришли проведать нашу лучшую медсестру? Она у нас просто золото. И руки лёгкие, и сердце доброе. Вчера одному парню давление мерила, так он чуть не женился на ней прямо в кабинете. Я уже думала звать священника.

— Я это знаю, мэм, — ответил я, улыбаясь. — Поэтому и пришёл. Чтобы она и моё сердце полечила. Оно болит.

— От любви, что ли? — усмехнулась миссис Гомес, отрываясь от бумаг. — От этой болезни, милок, лекарств нет. Только время и терпение. И, может быть, хороший секс. Но это не точно. Я своему мужу говорю: «Хосе, если ты не прекратишь храпеть, я тебя вылечу не временем, а сковородкой». Он смеётся, но храпеть перестал.

Я рассмеялся. Миссис Гомес была из тех женщин, которые говорят то, что думают, и не парятся о политкорректности. Я таких уважал.

Кармен закончила с пациентом, вымыла руки, тщательно намыливая каждый палец, и подошла ко мне. Она выглядела уставшей: под глазами залегли тени, волосы, обычно блестящие, были собраны в небрежный пучок. Но даже уставшая, она была прекрасна — в ней чувствовалась какая-то особая, земная красота, не нуждающаяся в косметике.

— Ну что, «сердечный больной», иди сюда, я тебе давление померяю. Заодно посмотрю, не врёшь ли ты. В прошлый раз ты говорил, что сердце болит, а сам, небось, только что с тренировки.

Она надела мне на руку манжету тонометра и стала накачивать воздух. Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она слегка хмурит брови, как её губы чуть шевелятся, когда она считает про себя. От неё пахло мылом и спиртом, но под этим медицинским запахом угадывался её собственный — тёплый, чуть пряный, как корица. В этот момент она была не просто моей девушкой, а настоящим профессионалом, и это заводило меня ещё сильнее. «Женщина, которая умеет спасать жизни, — подумал я, — это чертовски сексуально. Особенно когда она делает это в белом халате».

— Сто двадцать на восемьдесят. Как у космонавта, — констатировала она, снимая манжету и глядя на меня с подозрением. — Врёшь ты всё, Джей Уильямс. Сердце у тебя здоровое, как у быка. Или как у двух быков.

— Это потому что ты рядом, — сказал я и, воспользовавшись тем, что миссис Гомес отвернулась к своему столу, быстро поцеловал её в щёку — туда, где кожа была мягкой и пахла мылом. Она покраснела и легонько шлёпнула меня по плечу.

— Прекрати, здесь же работают люди! А если бы вошёл декан?

— Вот именно, — ответил я, ухмыляясь. — Пусть завидуют. Декан, наверное, вообще забыл, когда его в последний раз целовали. У него лицо такое, будто он лимон по ошибке съел и теперь не может разжать челюсти.

Кармен прыснула, но быстро взяла себя в руки. Она вздохнула, оглянулась на миссис Гомес и, понизив голос, сказала:

— Джей, мне нужно тебе кое-что рассказать. Это серьёзно.

Я сразу посерьёзнел.

— Что случилось?

— Сегодня утром мама опять плакала. У неё зуб разболелся — вот здесь, — она показала на свою челюсть, — и страховки нет. Наша страховка не покрывает стоматологию, а денег на частного врача нет. Я отдала ей свои последние двадцать долларов на обезболивающее, но это помогает на пару часов. Она не может есть, не может спать. Ходит по дому и стонет. А я… — её голос дрогнул. — Я ничего не могу сделать, Джей. Я учусь на медсестру, а своей матери помочь не могу. Это сводит меня с ума.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными, несмотря на тёплую комнату.

— Кармен, почему ты не сказала раньше? Я же говорил: у меня есть знакомая в стоматологии. Мелисса, моя соседка. Она ассистент дантиста в хорошей клинике. Могу попросить её устроить твою маму на приём по блату. Бесплатно или за символическую плату. Дантист там, говорят, с руками из золота и сердцем из камня, но Мелисса его уломает.

Она отдёрнула руку, и в её глазах вспыхнула гордость.

— Я не хочу быть обязанной! Ты и так… у тебя свои проблемы. И я не твоя… не твоя содержанка. Я не хочу, чтобы ты думал, что я с тобой из-за денег или связей. Что я использую тебя.

— А я и не предлагаю содержать тебя, Кармен, — я снова взял её за руку, на этот раз крепче, не давая вырваться. — Я предлагаю помочь, потому что ты моя девушка. Или кем ты себя считаешь? Просто знакомой, с которой приятно проводить время? — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Слушай, я вырос в Уоттсе. Мы там держимся друг за друга, иначе сдохнем. Принять помощь — не слабость. Слабость — это когда гордость мешает выжить. И когда твоя мать мучается от боли, а ты отказываешься от помощи из-за гордости — это не сила, это глупость. И ты это знаешь.

Она сглотнула слёзы, которые уже стояли в глазах.

— Ты говоришь, как мой дед. Он был из Пуэрто-Рико, всегда твердил: «Семья — это всё». Даже когда у нас не было денег на еду, он говорил: «Пока мы вместе, мы богаты». И он никогда не стеснялся просить помощи у соседей, если это было нужно для семьи. Но я… я не такая, как он. Я боюсь быть в долгу.

— Значит, у тебя есть я, — твёрдо сказал я. — И твоя семья — теперь и моя семья. В Уоттсе мы говорим: «Кровь не вода, а семья не только по крови». Так что завтра я отведу твою маму к дантисту. И даже подержу её за руку, если она боится уколов. Обещаю не шутить про то, что у меня член больше, чем бормашина. Хотя это чистая правда.

Она прыснула сквозь слёзы и улыбнулась — сначала робко, потом шире. Её лицо осветилось, и я увидел ту Кармен, в которую влюблялся всё больше.

— Ты невыносим, Джей Уильямс, — прошептала она и, быстро оглянувшись на миссис Гомес (которая делала вид, что очень занята бумагами), поцеловала меня в щёку. — Спасибо. Я… я поговорю с мамой. Она будет ругаться, но я её уговорю.

— Вот и отлично. А теперь давай ты мне расскажешь, как прошла твоя смена. Какие ещё пациенты пытались на тебе жениться? Может, мне пора заказывать кольца оптом?

Она засмеялась и начала рассказывать про старика профессора с деменцией, который принял её за свою внучку и всё порывался подарить ей фамильное колье, и про мальчика его внука лет семи, который нарисовал ей открытку с надписью «Самая красивая медсестра» и сердечком. Я слушал, кивал и думал: «Боже, я превращаюсь в благотворительный фонд для латиноамериканских семей. Скоро буду раздавать купоны на бесплатный борщ и чесночную пасту. Кстати, надо бы сварить. Мелисса оценит — она уже привыкла к моим кулинарным экспериментам. А Кармен, наверное, решит, что это какое-то русское колдовство. И будет права. В борще магия не хуже, чем в биткоинах».

Я попрощался с Кармен, пообещал зайти вечером и направился к выходу из медпункта. В коридоре меня догнала миссис Гомес.

— Мистер Уильямс, — сказала она вполголоса, — вы хороший парень. Я это вижу. Не обижайте её. Она много страдала. И ей нужен кто-то, на кого можно положиться. Не такой, как её отец.

— Я не её отец, мэм, — ответил я серьёзно. — И я не собираюсь её бросать.

Она кивнула, похлопала меня по плечу и вернулась в медпункт. Я пошёл дальше, размышляя о том, как быстро я обрастаю обязательствами в этой новой жизни. Но, чёрт возьми, это было приятное бремя.

Ровно в три я сидел в кабинке номер семь в библиотеке. Это была крошечная комната, которую, казалось, спроектировали специально для того, чтобы студенты чувствовали себя либо в исповедальне, либо в допросной. Стеклянная дверь, стол, два жёстких стула и лампа, которая мигала с таким упорством, будто намекала на тщетность бытия. За дверью шуршали страницами и перешёптывались другие студенты, но здесь, внутри, царила особая, герметичная тишина.

Хлоя Беннет уже ждала меня, разложив на столе книги, тетради и три разноцветные ручки (синяя, чёрная и красная — для разных типов пометок, как я подозревал). Сегодня на ней был простой серый свитер, который скрывал её фигуру, но не мог скрыть того, что под ним угадывалась грудь, достойная внимания, и джинсы, обтягивающие округлые бёдра. Её пепельные волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами, а на шее, как всегда, поблёскивал тонкий золотой крестик. Она выглядела взволнованной — её пальцы постоянно теребили край свитера, а взгляд метался между книгами и моим лицом, ни на чём не задерживаясь надолго. Когда я вошёл, она вздрогнула и машинально поправила крестик, словно он был не украшением, а кнопкой экстренного вызова ангела-хранителя.