Парень из Южного Централа (СИ) - "Zutae" - Страница 5

Я шёл по улице, и каждый шаг отдавался в голове новыми воспоминаниями. Память Джея работала как старый жёсткий диск — фрагментарно, с задержками, но нужная информация всплывала. Я знал, где купить дешёвые сигареты (в магазине мистера Кима, корейца, который держал биту под прилавком и не любил, когда платят мелочью). Знал, что на углу Комптон-авеню лучше не стоять после девяти вечера — там тусуются «Роллин Сикстис Крипс», и они не любят чужаков. Знал, что в церкви «Новая Надежда» по воскресеньям поёт хор, и мать Джея, Мэри, всегда плачет, когда исполняют «Удивительную благодать».

Проходя мимо очередной облупленной стены, я заметил свежую надпись, выведенную дрожащей рукой баллончиком: «ЗДЕСЬ БЫЛ БИГ ДИГ. И У НЕГО РЕАЛЬНО БИГ ДИГ». Ниже кто-то приписал маркером: «СПРОСИ У СВОЕЙ МАМКИ, У МЕНЯ БОЛЬШЕ». Чуть ниже: «МОЯ МАМКА СВЯТАЯ!». И финальный шедевр уличной каллиграфии: «ПОСОСИ МОЙ ХУЙ!». А под всем этим ещё одна приписка, уже другим почерком: «ЗАЧЕМ ВЫ ПИШЕТЕ ПРО ЧЛЕНЫ НА СТЕНЕ? ЗДЕСЬ ДЕТИ ХОДЯТ!». И ответ: «ДЕТИ ТОЖЕ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ ПРАВДУ». Я усмехнулся. Похоже, проблема измерения мужского достоинства была здесь не просто культурным кодом, а чем-то вроде национальной Олимпиады, где каждый считает своим долгом оставить комментарий.

Когда я проходил мимо старого баскетбольного кольца на пустыре, ноги сами замедлили шаг. Здесь Джей играл в детстве. Здесь он впервые подрался с белым парнем из соседнего района — и победил, потому что уже тогда регенерация помогала залечивать синяки. Здесь он поцеловал Тиффани — ту самую, чей номер был в телефоне с сердечком. Вспышка памяти: её мягкие губы, пахнущие клубничным блеском, её рука на его затылке, её смех после поцелуя: «Ты мой ниггер, Джей. Только попробуй меня бросить — я тебе яйца отрежу».

Я поёжился. Похоже, у Джея были сложные отношения. Надо будет разобраться, но не сейчас. Сейчас — к матери.

Свернул на Комптон-авеню и увидел дом. Маленькое бунгало в стиле сороковых годов, краска выцвела до грязно-жёлтого, местами облупилась, обнажая серые доски. На крыльце — продавленный диван с пятнами неизвестного происхождения, на котором сидел пожилой чернокожий мужчина с бутылкой пива. Отец Джея, Карл Уильямс. В памяти всплыло: ему пятьдесят, у него больная спина — травма, которую он заработал, участвуя в военном конфликте, что Соединенные Штаты Америки развязывают на постоянной основе, но любит детей по-своему. Рядом с ним на ступеньках сидела девушка-подросток в очках с толстыми линзами, с книгой в руках. Шанель, сестра. Четырнадцать лет, умница, мечтает стать врачом. В школе её дразнят «зубрилой», но ей плевать — она хочет вырваться из гетто.

Завидев меня, Карл отхлебнул пива, смерил меня долгим взглядом и покачал головой: «Смотри, сынок, не начни там в своём белом колледже воротничок поднимать, как те хлюпики из телевизора. А то я тебе его вместе с головой опущу. И штаны подтяни, пока мать не увидела, что ты тут моду взял с голой задницей ходить». Я машинально дёрнул джинсы вверх, и Шанель прыснула в кулак. Карл удовлетворённо хмыкнул — воспитательный момент удался.

— Джей пришёл! — крикнула Шанель, и бросилась мне навстречу. — Мам, Джей пришёл!

Она обняла меня — крепко, по-детски искренне, прижавшись всем телом. Я осторожно похлопал её по спине, чувствуя, как под тонкой тканью футболки проступают лопатки. Моя новая сестра была худой и жилистой.

— Привет, мелкая. Как учёба?

— Хорошо! Я получила «отлично» по биологии! — она отстранилась и посмотрела на меня с подозрением. — Джей, ты какой-то странный. Ты что, заболел? Говоришь как белый. И двигаешься по-другому.

Я нервно усмехнулся. Быстро она заметила.

— Просто устал, — пожал я плечами. — Тренировка была та ещё. Да и в колледже от новых рож голова кругом. Привыкаю к белым стенам и белым лицам.

Шанель не купилась. Она прищурилась, подошла вплотную и громко, демонстративно втянула носом воздух у моей груди.

— Хм. Пахнешь мылом. И не нашим, едким, от которого кожа потом чешется, а каким-то… цветочным, как у белых сучек, когда они приходят жертвовать на бедность. Ты что, сам, добровольно, в душ залез? В среду?! Джей, с тобой точно что-то не так. Может, тебя похитили и промыли мозги? Вживили чип? Ты теперь голосуешь за республиканцев и мечтаешь о своём ранчо в Техасе?

Я рассмеялся — на этот раз искренне, от души, — и потрепал её по жёстким косичкам, заплетённым заботливой материнской рукой.

— Если бы белые промывали мне мозги, я бы сейчас слушал кантри, мечтал о пикапе «Форд» цвета хаки и умилялся салату «Цезарь». А я по-прежнему обожаю черный рэп и мечтаю о новеньком «Мустанге». Дабы рассекать на нём по улицам и возить визжащих сучек на заднем сиденье. Так что расслабься, агент Шанель. Твоя миссия по разоблачению провалена.

Она фыркнула, но взгляд остался внимательным, изучающим. Было видно — не поверила ни на грош, но решила отложить допрос с пристрастием до лучших времён.

Из дома вышла Мэри Уильямс. Женщина лет сорока восьми, худая, с усталым лицом, но с тёплыми карими глазами, в которых светилась любовь. В руках — кухонное полотенце, на голове — платок, скрывающий седеющие волосы. Увидев меня, она расплылась в улыбке, и морщинки вокруг глаз стали глубже.

— Джей! Сынок! Я уж думала, ты не придёшь. Заходи, ужин почти готов.

Она обняла меня, и я снова почувствовал тот самый укол в груди — чужое, но такое сильное чувство. Запах детской присыпки и стирального порошка. Тепло материнских рук. Комок в горле.

— Привет, мам, — сказал я, и голос чуть дрогнул.

— Ты какой-то бледный, — сказала Мэри, вглядываясь в моё лицо. — То есть... ну, ты понимаешь. Выглядишь уставшим. Проходи, поешь. Тётя Клара сегодня расстаралась — кукурузный хлеб с бобами и жареным луком.

Из недр кухни раздался властный женский голос: «Мэри, скажи этому мальчишке, чтоб мыл руки! И пусть не думает, что раз он теперь живёт с белыми, то микробы его не берут. Микробам плевать на цвет кожи!» Тётя Клара. Я её ещё не видел, но уже чувствовал, что это женщина, которая может отчитать даже Господа Бога за некачественный урожай кукурузы. «Наша локальная версия Опры, только с чугунной сковородкой вместо микрофона и с таким запасом жизненной мудрости и солёных анекдотов, от которых покраснел бы сам Редд Фокс на пике карьеры».

Вошёл в дом. Внутри было тесно, но чисто. Старый телевизор «Сильвания» показывал местные новости Лос-Анджелеса. На экране — репортаж о стрельбе в Инглвуде: двое убитых, подозреваемые скрылись. Ведущая с серьёзным лицом говорила о «росте преступности в южных районах». На стенах — фотографии в рамках. Джей в боксёрских перчатках, лет двенадцать, с гордой улыбкой. Шанель на выпускном в начальной школе, в белом платье. Мэри в молодости, с букетом цветов, красивая и полная надежд. Карл в армейской форме — он служил в морской пехоте.

За столом уже сидел Карл, ковыряясь в тарелке с бобами. Он поднял на меня глаза, кивнул и снова уткнулся в еду.

— Явился, — буркнул он, не поднимая головы. — Думал, ты уже забыл, как мы выглядим. Раз теперь в белом раю обитаешь, где улицы моют с шампунем.

Я снял куртку, повесил на спинку стула и сел напротив него, чувствуя, как старый деревянный пол поскрипывает под ногами.

— Не забыл, — ответил я ровно, глядя ему в глаза. — Просто дел по горло. Колледж, тренировки, бумажная волокита с грантом.

Карл хмыкнул и ткнул вилкой в мою сторону, словно обвинителем в суде.

— Бумаги у него. Смотри, сынок, от этих бумаг у людей геморрой случается в самых неожиданных местах. А у тебя и так задница — сплошной геморрой, если верить полицейским сводкам с твоим участием. Лучше бы ты, как я, машины чинил. Под капот залез — гайку закрутил — всё понятно, всё по-честному. А в твоих бумагах сам сатана ногу сломит и заплачет горючими слезами.

«Ага, — подумал я, — интернациональная мудрость отцов: "Зачем тебе универ, иди на завод, там коллектив и стабильность". Хоть в Уоттсе, хоть в России — одна и та же заезженная пластинка».