Бывает и хуже? Том 5 (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 14

Я кивнул, сразу понимая клиническую картину. Значит, это умственная отсталость умеренной степени, раньше называлась ещё дебильностью. Сейчас, насколько я знаю, в современном мире от таких классификаций постепенно отходят. Коэффициент интеллекта находится в пределах от тридцати пяти до сорока девяти.

Человек с таким диагнозом способен освоить элементарные навыки самообслуживания, может выполнять простую физическую работу под контролем, способен к примитивному общению. Но абстрактное мышление, планирование будущего, понимание сложных причинно-следственных связей, способность к обучению — всё это серьёзно нарушено. Фактически такие люди на всю жизнь остаются на уровне развития младшеклассника.

— А кровь ему зачем? — почесав затылок, спросил Костя. — Этому дурачку вашему. На стенах рисовать?

Галина Петровна развела руками.

— Понятия не имею, — ответила она. — Но что-то, значит, случилось. Стёпка воспитанный, он знает, что брать чужое нельзя. Для него это зачем-то нужно.

Я задумался. Так зачем ему могла понадобиться кровь?

— Он один живёт тут? — спросил я.

— Нет, с матерью, — ответила Галина Петровна. — Анна Фёдоровна. Добрая женщина, хорошая. Мухи не обидит.

— А где она? — уточнил я.

Фельдшер задумалась.

— Вообще-то я её уже пару дней не видела, — призналась она. — Обычно каждый день встречаю, то бельё вешает, то в магазин. А тут что-то не видать её. Я думала, может, в город уехала к родственникам или просто дома сидит. Не придала значения.

Постепенно детали пазла начали складываться.

— Может, она заболела? — предположил я. — Стёпка наверняка врачей боится, но матери решил помочь. По-своему, как умеет.

— А ведь правда, — испуганно кивнула Галина Петровна. — Он же как ребёнок. Для него болезнь — это что-то страшное, непонятное. И кровь… В больницах кровь берут, когда лечат. Может, он решил, что если принесёт матери кровь, она выздоровеет. Детская логика, но для него вполне разумная. Ой, батюшки, вдруг Анька и правда слегла⁈

Очень даже похоже на правду.

— Надо поговорить с ним, — решительно сказал я. — Спокойно, без крика. Чтобы он пустил к матери.

Я подошёл к двери и осторожно постучал.

— Степан, — ласково начал я. — Выйди, пожалуйста. Никто не будет на тебя ругаться, обещаю. Мы просто хотим помочь.

За дверью раздалось сопение. Ага, меня слушают, уже хорошо.

— Я доктор, меня Александр зовут, — продолжил я. — Ты, наверное, не любишь докторов, но я добрый доктор. И могу помочь твоей маме. Можно я войду?

Тишина, на несколько мгновений. А затем щелчок, и дверь открылась.

На пороге стоял молодой мужчина лет тридцати пяти. Высокий, худощавый, с растрёпанными светлыми, почти соломенного цвета волосами, торчащими во все стороны. Глаза широко раскрыты, смотрят настороженно. Одет в старую, застиранную рубашку и тёмные штаны, заштопанные в нескольких местах.

Он крепко-крепко прижимал к груди медицинский чемоданчик с пробирками крови. Надеюсь, они там не разбились. Иначе придётся у всех брать анализы заново.

— Я не вор, — тихо сказал Стёпка. — Мамка заболела, ей плохо. Не хочу, чтобы она болела.

— Что же ты ко мне не пошёл, ты же меня знаешь! — покачала головой Галина Петровна.

— Хотел, но там люди незнакомые, — ответил тот. — Испугался. Увидел вот чемоданчик. Решил сам помочь.

— Стёпа, я помогу твоей маме, — сказал я. — Ты молодец, хороший сын. Но кровь чужая ей вряд ли поможет.

Стёпа нахмурился, сдвинул брови. Было видно, что он изо всех сил пытался понять мои слова.

— А как вы поможете? — спросил он. — Ей плохо. Она стонет и не ест. Лежит. Я не знаю, что делать. Принёс ей хлеба, но она не стала. А чем помочь?

И правда, растерянный и испуганный ребёнок. В моём мире такие состояния вылечить было невозможно даже с пятым уровнем. Тут дело даже не в пране. Физически такие люди полностью здоровы.

Здесь я даже не знаю… Возможно, потом и смогу вылечить, но точно не с нынешними запасами.

— Давай я посмотрю твою маму, — повторил я. — Я же доктор. Может быть, смогу ей помочь.

Он быстро-быстро закивал.

— Идёмте, — он распахнул дверь полностью и протянул мне чемоданчик. — Скорей!

Развернулся и скрылся в одной из комнат. Я отдал чемоданчик Косте и поспешил за Стёпкой. А Галина Петровна за мной.

Внутри было чисто, но бедно. Мы прошли через маленькую прихожую со старым потёртым полом и стенами с облупившейся краской и вошли в комнату. У окна на кровати лежала женщина. Худая, с пожелтевшим измождённым лицом, седыми растрёпанными волосами.

Поспешил к ней. Живая, в сознании.

— Я доктор, Александр Александрович Агапов, — представился я. — Что вас беспокоит?

— Аннушка, не бойся, это врач, на диспансеризацию приехал, — добавила за моей спиной фельдшер. — Чего ж ты так запустила себя⁈

Женщина еле заметно вздохнула.

— Живот болит, — простонала она. — Сильно очень. Будто кинжалом ударили прямо в желудок. Не отпускает ни на минуту. Вчера так вообще кошмар был, потом отпустило. Но не прошло, до сих пор болит. И тошнит, даже вода не лезет. Так резко началось, я и позвать тебя не успела. А Стёпка испугался очень. Хорошо, что вас привёл.

Я насторожился. Резкая кинжальная боль в животе, а потом облегчение — это классическая клиника прободной язвы. Сначала перфорация, проще говоря — дырка в стенке желудка, содержимое попадает в брюшную полость, возникает острейшая боль. Потом дырка может прикрыться сальником или петлёй кишечника, боль становится меньше. Но это временно. Бомба замедленного действия.

— Анна Фёдоровна, у вас язва желудка была раньше? — спросил я. — Обследовались вы?

— В молодости, — с трудом ответила та. — Делали ФГДС, я таблетки пила. Вроде как всё прошло.

Я принялся за осмотр, начал пальпировать живот. Напряжённый, твёрдый, как доска. Классический симптом раздражения брюшины. В эпигастральной области была максимальная болезненность. Осторожно нажал и резко отпустил, проверяя симптом Щёткина-Блюмберга. Он оказался резко положительный, боль усилилась при отпускании.

Это точно прободная язва. Скорее всего, дырку в желудке прикрыл сальник. Ну-ка, проверю праной… Да, так и есть.

Давление девяносто на шестьдесят, пульс сто двадцать, частый, нитевидный.

— У вас прободная язва, — серьёзным тоном сказал я. — Это значит, что в стенке вашего желудка образовалась дырка. Сейчас она временно прикрыта. Но в любой момент может открыться. И тогда вам станет ещё хуже. Нужна срочная операция. Госпитализация в хирургическое отделение.

Анна Фёдоровна покачала головой.

— А Стёпушка как же? — спросила она. — Если я поеду — кто за ним присмотрит? Кто накормит?

— Если вы не поедете, то умрёте, — я не пугал, в данном случае это был факт. — И тогда Стёпа останется вообще один.

Галина Петровна положила руку на плечо Анны Фёдоровны.

— Анька, мы же тут все свои, — сказала она. — Я помогу, пригляжу. Соседи помогут. Но тебе нужна операция, а Стёпе — мама.

— Ладно, — с трудом согласилась она. — Но проследи, чтобы Стёпушка в порядке был.

— Вызывайте скорую срочно, — распорядился я. — Видимо, из Аткарска поедет, ближе станций нет. Счёт идёт на часы.

Если бы у меня было больше праны — я бы помог ей полностью излечиться.

Но сейчас просто закрыл глаза и сосредоточился. Прана была, чай с травами всё-таки помог. Хоть что-то. Направил прану в живот Анны Фёдоровны. Нашёл место прободения — маленькую дырку в стенке желудка, прикрытую складкой сальника как пластырем.

Вылечить перфорацию я не мог. Дырка в стенке желудка — это структурный дефект, который может закрыть только хирург, наложив швы.

Но я мог сделать другое.

Прана мягко обволокла сальник, укрепила его. Сделала прикрытие более плотным, более надёжным. Уменьшила воспаление вокруг перфорации. Сняла спазм мышц. Заблокировала часть болевых рецепторов.

Это совсем немного, но на большее у меня праны нет. И так потратил почти все запасы, которые только-только восстановились. Радует, что они вообще восстановились.