Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 38

К тому моменту, когда над рекой сгустилась ночная темень, перед землянкой на досках стояло восемь сырых кувшинов, с торчащими во все стороны желтыми соломинами. Выглядели они паршиво, но когда я осторожно обхватил один из них ладонями, он оказался удивительно крепким. Стенки не «дышали» и не проминались под пальцами, как у обычной сырой лепки. Шамот держал форму.

Пахом вытер пот со лба, оставляя грязную полосу, и с затаенной тревогой посмотрел на меня.

— Вылепил, Кормчий. Теперь в печь?

— В печь, Пахом, — ответил я. — Разжигай горн.

Деревня постепенно затихала. Женщины загнали мелюзгу по избам, мужики разбрелись кто куда — одни завалились спать, отдав все силы тяжелому дню, другие пошли сменять дозорных, третьи цедили остатки браги у тлеющих костров. От реки тянуло стылой сыростью, где-то в лесу монотонно ухала неясыть, а цепные псы время от времени взбрёхивали в темноту.

И только у землянки Пахома яростно ревел огонь.

Гончарный горн был старым, сложенным из дикого камня и щедро обмазанным глиной. С низким жерлом и короткой трубой. Пахом раскочегарил его, и теперь внутри горело ровное пламя. Жар от него обжигал даже с пяти шагов, мгновенно высушивая губы и стягивая кожу на лице.

Восемь сырых горшков стояли на доске у самого зева печи. Пахом смотрел на них так, как смотрят на собственных детей, которых своими же руками отдают на плаху.

— Не по ремеслу это, Кормчий, — прохрипел он, не сводя глаз с огня. — Всю жизнь я горшки сушил перед обжигом. Батя мой так делал, и дед его учил. А тут — сырую землю прямо в пекло. Сердце кровью обливается.

— Понимаю, Пахом, — я положил ладонь на его плечо. — Но другого пути нет. Если твое месиво сработает — мы успеем наделать припасов к сроку. Если нет…

Я не договорил. Если нет — вся задумка пойдет прахом, и против княжеского флота мы выйдем с голыми руками.

В круг света шагнул Бурилом. Атаман встал у самого жара и молча уставился в ревущее пламя. Чуть позади него маячил Волк. Десятник застыл на границе света и тени, и отблески огня плясали в его глазах.

— Ну, Пахом, — Атаман коротко кивнул на доску с нашими поделками. — Твое время. Чего тянуть.

Я отступил на шаг, уступая место мастеру.

Хромой гончар мгновенно преобразился, вся его суетливость исчезла. Он натянул толстые, задубевшие рукавицы из грубой сыромятины, привычным движением обмотал нижнюю половину лица мокрой тряпицей и перехватил обеими руками длинные, потемневшие от огня клещи.

Сноровисто подцепил первый сырой горшок. Шагнул к раскаленной пасти, присел, щурясь от жара, и плавно задвинул нашего уродца в самое сердце горна.

— Пошел, родимый, — донеслось из-под мокрой тряпки.

Он отпрянул, выдохнул раскаленный воздух и тут же взялся за следующий. Один за другим Пахом отправил все восемь сырых заготовок в ревущее пламя.

Закончив, гончар положил на землю раскалившиеся на концах клещи, и со скрипом задвинул заслонку жерла, разом отрезая нас от невыносимого пекла.

Теперь оставалось только ждать.

Мы стояли у горна втроём — я, старый гончар и Атаман. Волк так и остался маячить в темноте за спиной. Из сонного Гнезда доносились редкие ночные звуки: скрип калитки, кашель, далекий плеск воды о борта долбленок. Но здесь, у печи, весь мир сжался до рёва пламени.

Пахом стоял неподвижно, вцепившись пальцами в грязный передник, и беззвучно шевелил пересохшими губами — то ли молился речным духам, то ли проклинал меня за угробленный труд.

Время потекло медленно. Я начал считать удары собственного сердца. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Горн гудел ровно, белое пламя пожирало дрова, и пока ничего не происходило.

Бурилом переступил с ноги на ногу.

— Долго еще пытать будем? — нетерпеливо спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я, не сводя глаз с заслонки. — Если должно рвануть — рванёт в первые минуты, как только влага внутри закипит. Если продержатся дольше — значит, выстоят.

— А если…

Он не договорил.

Из-под заслонки донёсся резкий, сухой щелчок, пробившийся даже сквозь шум огня — будто кто-то с силой переломил ветку.

КРАК!

Пахом охнул и отшатнулся. Я застыл на месте, перестав дышать. Бурилом резко подался вперёд, вглядываясь в щель горна.

Тишина. Только рев пламени.

И следом — КРАК!

Второй щелчок. Такой же сухой и страшный.

Затем третий.

— Полопались… — сипло выдохнул Пахом. Плечи старика поникли. — Всё зря, Кормчий. Рвёт их в труху…

Я не ответил. Стоял, вцепившись пальцами в бедро, и ждал. Четвёртый? Пятый? Сколько их там лопнет, все восемь?

Внутри горна вдруг протяжно зашипело. Из узкой трубы над печью, перекрывая дым, резко ударил белый клуб пара. Гул пламени внутри изменился, стал тяжелее, будто огонь захлебывался.

Мы стояли во тьме у раскалённого камня и не знали — уцелело ли в этом пекле хоть что-то, или наша надежда сжечь княжеский флот прямо сейчас превратилась в груду бесполезных черепков.

Глава 18

Ночью я почти не спал.

Лежал на своей кровати в общей избе, вслушиваясь в храп и сопение ватажников, а в ушах снова и снова слышались те два сухих щелчка из горна. Два горшка из восьми — это четверть. Лишь бы не больше. Если будет больше и такой брак пойдёт и дальше, нам не хватит тары для всего пороха. Придётся выдумывать что-то новое.

Заснул я только под утро, когда за мутным бычьим пузырём в оконце небо начало наливаться серым молоком рассвета. И тут же, как показалось, чья-то рука затрясла меня за плечо.

— Кормчий, подымайся. Пахом кличет. Печь остыла, пора смотреть.

Я с трудом продрал глаза и увидел над собой встревоженную рожу Гнуса. Парень переминался с ноги на ногу, и по его лицу было видно, что он тоже не спал — ждал, как и все, кто знал про наше ночное испытание.

Натянув обувку, вышел в рассветную прохладу. Весенний воздух был сырым и свежим, от реки тянуло туманом, где-то за избами надрывался петух, перекликаясь с другим на дальнем краю Гнезда. Женщины уже громыхали вёдрами у колодца, переругиваясь спросонья, и откуда-то тянуло дымком — видать, Дарья растапливала печь в поварне.

У землянки Пахома уже собрался народ. Бурилом стоял у печи. Рядом маячил Волк, поигрывая рукоятью ножа, и глаза его поблёскивали нетерпеливым огнём. Сам гончар топтался у остывшего горна, не решаясь прикоснуться к заслонке. Его губы беззвучно шевелились — гончар творил молитву.

Печь остыла. Угли за ночь прогорели и подёрнулись серым пеплом, но от закопчённых камней всё ещё тянуло сухим жаром, а воздух над низкой трубой дрожал и переливался.

— Ну, — сказал Бурилом. Его голос прозвучал неожиданно громко в утренней тишине. — Открывай давай, чего душу тянешь.

Пахом судорожно вздохнул, пробормотал что-то про Сварога-заступника и взялся обеими руками за заслонку. Плита поддалась не сразу, присохла за ночь к краям жерла, но гончар налёг плечом, и она отошла в сторону с протяжным скрежетом.

Пахом сунулся к жерлу, щурясь и прикрывая лицо рукавом, потом отпрянул и потянулся за своими клещами.

— Вижу черепки, — сказал он. Голос его упал до хриплого шёпота. — Два точно разнесло в пыль, по всей печи раскидало.

Я пока не напрягался. Два это не все. Для испытания приемлемые потери.

— А остальные?

Пахом не ответил. Он осторожно просунул клещи в горячее нутро печи и начал выгребать содержимое наружу. Первый горшок. За ним второй. Третий. Я считал, разглядывая получившуюся тару.

Четыре. Пять. Шесть.

Шесть горшков лежали на земле перед нами. Пахом выгреб следом кучу острых черепков — всё, что осталось от двух лопнувших. Я поднял один осколок, повертел в пальцах. Толстый, с рваным краем, покрытый копотью и пеплом, с крупными порами там, где выгорела солома.

— Эти два сверху лежали, — сказал Пахом, вытирая закопчённые руки о передник. — Жар на них ударил первым и слишком резко. Влага из середины черепка не успела выйти через поры, вскипела и рванула изнутри. Надо глубже класть, ближе к углям, где прогрев идёт ровнее и мягче.