Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 50

Волк проверял узлы, которыми волокуши крепились к корме «Плясуна». Дёргал, тянул, ворчал себе под нос.

— Бес! Это ты вязал?

— Я.

— Тяни крепче, мать твою. Ты смерть вяжешь, а не девке косу плетёшь.

— Так я ж девкам кос и не плёл, — хмыкнул Бес, затягивая узел потуже. — Некогда было, всё больше цепями гремел.

— Вот и хорошо, — Волк дёрнул верёвку ещё раз и удовлетворённо кивнул. — Теперь держит.

Ватага стояла на берегу и смотрела. Никто не лез помогать с горшками и бочонками. Бурилом ещё с утра отрезал: смертельный груз таскают только те, кто с ним в бой пойдёт. После этого между нами шестерыми и остальным Гнездом будто черта легла. Мужики топтались поодаль, понимая, что мы сейчас возимся со своей собственной смертью, и соваться в это дело не след.

Бурилом стоял у самой воды, заложив руки за спину. Лицо его было спокойным, будто мы собирались на рыбалку, а не в княжью пасть, но я подмечал, как он время от времени сжимает кулаки за спиной.

Гнус притащил последний короб и мешок с припасами, в котором лежал толчёный уголь и горшок с жиром, мазаться перед тем как в ледяную воду полезем. Сунул всё это под лавку «Плясуна», выпрямился и хлопнул в ладоши.

— Ну что, братцы-смертнички? Погрузились. Можно и помирать идти.

— Типун тебе на язык, — беззлобно отозвался Волк. — Помирать он собрался. Сначала князю кровь пустим, а там поглядим.

— Так я и говорю — сначала пустим, потом помрём. Всё по порядку.

Я убрал трубки в мешок и обвёл взглядом наш маленький флот. «Плясун» с косым парусом, две волокуши на привязи, гружённые семнадцатью горшками и бочонками. Этого должно хватить, чтобы отправить на дно весь княжий флот.

— Добро, — сказал я. — Пойду попрощаюсь. До полудня ещё есть время.

В поварне пахло дымом и варёным мясом.

Дарья стояла у печи, орудуя ухватом. Услышав скрип двери, она обернулась, и на мгновение в глазах её мелькнула грусть, но уже в следующий миг лицо её стало привычно-ворчливым, и она грохнула миску на стол так, что каша едва не выплеснулась через край.

— Садись, — буркнула она. — Ешь давай. Одни мослы торчат, смотреть страшно. Как ты потесь держать будешь, если тебя первой волной за борт смоет?

— Не смоет, — я сел на лавку и взял ложку. — Я цепкий. А мужикам есть чего?

— Отнесла уже, — буркнула Дарья. — Цепкий он. Все вы цепкие, пока молодые.

Каша была густой и ужасно вкусной. Я ел неторопливо, прекрасно понимая, что это, может быть, последняя горячая еда на ближайшие дни.

Дарья возилась у печи, гремела горшками, перекладывала что-то с места на место. Всё это было ненужной суетой, я это видел и прекрасно понимал. Она просто не могла стоять без дела, пока я сидел тут и ел её кашу перед тем, как уйти туда, откуда можно не вернуться.

Зоя сидела в углу на лавке, тихая, как мышь. Руками она теребила край передника, а её глаза были огромными и испуганными. Она смотрела на меня и молчала. Да только в этом молчании крика было намного больше.

— Вот, — Дарья сунула мне в руки узелок. — Сухари и соль. И чтоб мешок вернул, он новый совсем. Понял?

— Верну.

— То-то же.

Она отвернулась к печи, и плечи её дрогнули. Дарья вцепилась в край столешницы на пару мгновений, но голос её остался спокойным, когда она заговорила снова:

— Ты там поосторожнее, Кормчий. Гнездо без тебя осиротеет. Кто нам ещё такие байки травить будет?

— Вернусь — ещё расскажу. Про такое, что и не поверите.

— Ага, — она хмыкнула, всё ещё стоя спиной ко мне. — Ты сначала вернись.

Я доел кашу и поднялся из-за стола. Дарья наконец обернулась, и глаза у неё были красными, хотя щёки оставались сухими. Крепкая женщина. В этом Гнезде слабых не держат.

— Присмотри за моими пожитками, — сказал я. — Там в мешке кое-что ценное есть. Если что — Зое отдашь.

Дарья сглотнула и кивнула.

— Присмотрю. А теперь иди уже. Нечего тут рассиживаться, дел у тебя по горло.

Она отвернулась к печи, загремела чугунками. Давала мне время попрощаться с Зоей без лишних глаз.

Я подошёл к лавке, где сидела девчонка. Она подняла на меня глаза, и губы её задрожали.

— Ярик, — прошептала она одними губами. — Ты вернёшься?

— Вернусь.

— Обещаешь?

Я не стал обещать. Вместо этого поднял руку и приложил ладонь к груди, туда, где под рубахой висел на шнурке её камешек. Зоя увидела этот жест, и глаза её заблестели. Она судорожно кивнула.

Дарья всё ещё гремела у печи, спиной к нам.

Зоя вдруг вскочила, бросилась ко мне и отчаянно обняла до хруста в рёбрах, уткнувшись лицом мне в грудь. Я почувствовал, как дрожат её плечи и заполошно бьётся сердце. А потом она отпрянула так же резко, как и кинулась, и отступила на шаг, глядя на меня огромными мокрыми глазами.

Я ничего не сказал. Просто кивнул, подхватил узелок с сухарями и вышел из поварни в яркий весенний день.

У причала меня ждала лодка, груженная смертью.

В полдень мы шестеро стояли у «Плясуна». Бурилом впереди, за ним Волк, потом я, Бес, Гнус и Рыжий. Лодка покачивалась на воде, волокуши с грузом оттягивали корму. Парус был свёрнут, вёсла уложены вдоль бортов. Всё готово.

Солнце стояло высоко и припекало почти по-летнему. Хороший день для начала пути и плохой день для прощания.

Бурилом шагнул вперёд и обвёл взглядом толпу. Люди смотрели на него молча, ждали. Атаман был не из тех, кто толкает долгие речи, и все это знали.

— Сказать хочу одно, — голос его разнёсся над притихшим берегом. — Мы идём делать дело. Вернёмся — будет о чём внукам рассказать. Не вернёмся — значит, такая доля.

Он помолчал.

— Пока нас нет — слушаться Щукаря. Он за старшего.

Бурилом повернулся к старику. Щукарь стоял чуть в стороне от толпы, сжимая в руках шапку. Лицо у него было серым и осунувшимся, будто он за одну ночь постарел на десять лет.

Атаман подошёл к нему вплотную. Два старых волка стояли и смотрели друг другу в глаза. Слова тут были лишними — они всё понимали и без слов.

— Пара седмиц, старый, — сказал Бурилом негромко, но в тишине его услышали все. — Не придём спустя этот срок — бери Гнездо и уводи в леса. Ждать дольше не смей.

Щукарь сглотнул. Кадык на его жилистой шее дёрнулся вверх-вниз.

— А если…

— Никаких если, — отрезал Бурилом. — Две седьмицы или меньше даже. Потом уходите. Это приказ.

Он протянул руку. Щукарь помедлил мгновение, потом вскинул свою. Они сцепились предплечьями и на миг замерли так.

— Присмотри за ними, — сказал Бурилом ещё тише, так что слышали только они двое и я, потому что стоял рядом.

— Присмотрю, — хрипло ответил Щукарь. — Ты только вернись, слышишь? Мне твоё место без надобности.

Бурилом усмехнулся одними губами и разжал хватку. Щукарь отступил на шаг и стянул шапку, снова комкая её в руках.

Атаман повернулся к нам:

— Грузимся.

Но тут толпа расступилась. Вперёд молча шагнули двое — огромный Дубина и кузнец Микула.

Дубина бережно, двумя ручищами, держал старую, потемневшую от времени братину, окованную медью.

Он шагнул ближе и протянул Атаману чашу.

— Это старая братина, — прогудел он так, что слышно стало на всём берегу. — Из неё ещё первые ватажники пили, когда Гнездо только рубили. С сухого горла в навь не уходят. Выпейте за удачу. И чтоб мы вас живыми дождались.

Бурилом кивнул. Взял братину обеими руками. Обвёл взглядом берег, Гнездо, каждого из нас. Поднёс чашу к губам и сделал глоток. Утёр усы тыльной стороной ладони и молча передал Волку.

Волк выпил, дёрнув кадыком. Сунул мне.

Брага оказалась злой, с привкусом горьких трав и мёда. Она обожгла горло и упала в живот горячим углем. Я выпил и протянул чашу Бесу.

Бывший каторжник замер. Он смотрел на чашу так, будто ему княжий венец протянули. Пить из дедовской братины на глазах у всего Гнезда — это окончательное и безоговорочное признание. Теперь и у него будет своя стая.