Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 8

И три старенькие кольчуги. Всего три.

Бурилом стоял молча. Лицо у него было такое, будто он пересчитал деньги в кошеле, а потом обнаружил, что половина — медь.

Волк подошёл, присел на корточки рядом с разложенным добром, взял одну кольчугу, встряхнул, посмотрел на свет. Кольца мелкие, плетение плотное, хорошая работа. Сунул палец в дыру под мышкой, где болт прошёл навылет, и усмехнулся.

— Моя работа, — сказал он с мрачным удовлетворением. Потом бросил кольчугу обратно на кучу и обвёл взглядом всё остальное. — Щукарь. Это всё?

— Всё, — Щукарь развёл руками. — Подчистую выгребли.

— Три кольчуги, — Волк поднялся. — Два дерьмовых шлема без личин, а из оружия только топоры достойные да кистени. Негусто, мда.

Щукарь пожевал губу и посмотрел на Бурилома, как бы спрашивая — ты объяснишь или мне?

— Вся тяжёлая гридь шла на флагмане, — сказал Бурилом спокойным голосом. — Ты и сам это знаешь, Волк.

— На том самом флагмане, — Волк медленно повернулся ко мне, — который наш Кормчий посадил на камни.

Повисла тишина. Ватажники, которые слушали разговор, переглядывались. Минуту назад они орали от радости и хлопали меня по плечам, а теперь до них начало доходить.

— Постой, — Клещ, с замотанной тряпкой головой, поднялся от костра. — Постой-постой. Кольчуги, шлемы, вся тяжёлая справа — это всё на дне? На Быках?

— На Быках, — подтвердил я.

— На тех самых Быках, где водовороты, камни и течение бешеное?

— На тех самых.

Клещ сел обратно и заковыристо выругался.

Волк смотрел на меня и ждал, что я скажу. Бурилом и вся ватага смотрела на меня и ждала. По их лицам я видел одно и то же — горечь людей, которые выиграли бой и потеряли добычу.

Кольчуга в этом мире стоила столько, сколько чёрная кость зарабатывала за год. На флагмане с десяток воинов было в полном доспехе, плюс серебро, плюс бог знает что ещё. Целое состояние, которого хватило бы, чтобы усилить боевую мощь ватаги и ещё осталось бы на прокорм до зимы.

И всё это лежало на дне реки, в самом паршивом месте, какое только можно придумать.

— Река взяла плату, — сказал Бурилом, и махнул рукой. — Мы живы, корабль цел, вражин побили. Это уже больше, чем я рассчитывал. А с Быков не достать. Там водовороты и камни. Неча туда соваться.

Ватага молчала. Бурилом был прав, и все это знали. От этого было ещё тошнее, потому что правда иногда бывает хуже вранья.

Волк тоже вздохнул и выругался под нос, признавая правоту Атамана.

Я слушал Бурилома и молчал. В голове зрел план, но перед тем как его озвучить, мне нужно было кое-что проверить.

— Атаман, — сказал я. — Дай мне немного времени.

Бурилом посмотрел на меня из-под бровей.

— Зачем?

— Проверить кое-что. Потом скажу. Если ошибусь — значит, ошибся, и забудем. Если нет — будет разговор.

Бурилом помолчал, покатал слюну во рту, будто пробуя мои слова на вкус.

— Недолго, — сказал он.

Я кивнул и пошёл к воде.

Сел на корточки, там, где течение протоки облизывало глинистый берег, и опустил весло как можно глубже.

Дар включился привычно, как включается слух, когда закрываешь глаза. Река раскрылась передо мной живой картой.

До Быков было саженей четыреста, обычная рабочая дистанция. Дар дотягивался без натуги.

Я «ощупал» Зуб. Прошелся по дну и за ним, в затишке, где течение ослабевало и закручивалось, образуя карман спокойной воды. Там я обнаружил то, что искал. Течение сбило тела в одно место и придавило к камням.

Я потянулся к другим валунам. За каждым крупным камнем — то же самое. Предметы на дне, прижатые течением к камню. Река рассортировала их по весу — самые тяжёлые осели ближе к Зубу, те, что полегче, снесло дальше вниз.

Четыре места, где река спрятала добычу вместо того, чтобы унести.

Бурилом подошёл сам. Видать, наблюдал. За ним подтянулся Волк, а за Волком, как всегда бывает в ватаге, потянулись остальные.

— Ну? — Бурилом остановился надо мной.

— Не унесла его река, а спрятала, — сказал я и ухмыльнулся глядя на Атамана. — И я знаю как его достать.

Глава 4

Бурилом молчал. Ватажники за его спиной зашевелились, переглянулись. На их лицах вспыхивала жадная искра надежды, которая загорается у людей, когда им говорят, что потерянное можно вернуть.

Щукарь загасил эту искру одним словом.

— Нельзя.

Он шагнул вперёд, расправил плечи и посмотрел на меня тем самым стариковским взглядом, которым смотрел всегда, когда считал, что я несу опасную дурь.

— Нельзя, Кормчий. Река взяла — значит, Реке принадлежит. На тех людях, что на дне лежат, — на них Мара уже руку положила. Кто у Реки ворует и с мертвецов снимает, — тот проклят будет. Сам сгниёт, и ватагу за собой утянет. Так деды говорили, и деды их дедов, и с тех пор ничего не поменялось.

Он говорил спокойно, как о вещах настолько железобетонных, что спорить с ними бессмысленно. Всё равно что спорить с тем, что зимой холодно. Ватага за его спиной молчала. По лицам было видно, что они с ним согласны, все до единого. Еще давеча эти люди готовы были бежать к Быкам за кольчугами, а сейчас стояли и смотрели в землю, потому что Щукарь произнёс слова, которые они все знали с рождения и в которые верили так же крепко, как в то, что солнце встаёт на востоке.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял нахмурившись. Явно взвешивал, как лучше поступить.

— Щукарь дело говорит, — сказал он негромко. — Против обычая не пойду, Кормчий. Удача дороже железа.

Я тяжело вздохнул. Кольчуги и шлемы на дне. Ватага в тряпье. Через месяц, может раньше, придут мстить за разбитый флагман и утопленную гридь. Это к бабке не ходи. Встречать их придётся в кожаных нагрудниках и с тремя шлемами на тридцать голов.

А они боятся проклятия.

В моём мире духи не водились, мертвецы не мстили, а река была просто водой, текущей сверху вниз. Вот только сейчас я стоял в их мире, и в их мире Мара, Река и гнев мертвецов были такими же настоящими, как течение и камни. Они в это верили, и переубедить их словами было так же невозможно, как объяснить темному мужику, что молния — это не Перунов гнев, а земля крутится вокруг солнца.

Здравый смысл здесь бессилен. Значит, нужно бить их же оружием.

— Ладно, — сказал я. — Понял тебя, Щукарь. Значит, Река запрещает. И Мара, Перун, и Велес, и все остальные.

Щукарь кивнул с суровым удовлетворением.

— Запрещают. Нечистое дело, Кормчий. Брось.

Я не бросил, а улыбнулся, и по тому, как дёрнулся Щукарь, понял, что улыбка вышла нехорошая.

— А скажи мне, старый. Есть такой бог, которому на чистоту плевать? Которому мертвецы — свои? Который над мёртвым железом и холодом хозяин?

Ватажники замерли. Щукарь побелел. Кто-то в толпе сглотнул так громко, что я услышал.

Они знали, о ком я говорю. Все знали. Просто никто не хотел произносить вслух.

Голос подал Гнус, так тихо, будто боялся, что имя само по себе может навлечь беду.

— Чернобог. Хозяин Нави.

Щукарь дёрнулся, как от удара, и ткнул пальцем в Гнуса.

— Типун тебе на язык, дурень! Не кликай Лихо! Нашёл кого звать!

— А я не звал, — огрызнулся Гнус. — Кормчий спросил, я ответил.

Ватажники загалдели, задвигались. Кто-то руками обережные знаки делал, другие уже плевали через плечо. Бурилом стоял молча и смотрел на меня с подозрением — умный мужик уже догадался, куда я веду, и ему это не нравилось. Но Атаман не остановил меня, потому что Бурилом был прагматик, а прагматик всегда дослушивает до конца.

— Чернобог, — повторил я, и берег притих. — Хозяин Нави. Владыка мёртвых, тёмного железа и зимней воды. Если светлые боги чистоплюи и их это дело не касается, — может, спросим у Тёмного? Может, он не откажет?

Щукарь взглянул на меня, и лицо его сделалось такое, будто я предложил ему прыгнуть в костёр.

— Ты рехнулся, Кормчий, — сказал он. В этот момент его голос впервые за всё время, что я его знал, дрогнул по-настоящему. — Ты рехнулся. С Навью торговать — хуже, чем у мертвецов красть. Это душу закладывать.