В разводе. Единственная, кого люблю (СИ) - Королева Дарина - Страница 23

Тогда я ждала его.

Сейчас — он ждёт меня. На кладбище. У камня с моим именем. Слепой, сломанный, не знающий, что я жива.

Я встала. Надела простое платье. Причесала Майю. Взяла ключи.

Мы вышли из квартиры — мать и дочь, в утреннем свете, в город, из которого я когда-то сбежала и в который теперь возвращалась. Не как Анна Северова. Не как Мария.

Как женщина, которая наконец поняла: бежать от прошлого можно бесконечно, но рано или поздно прошлое сядет на скамейку и будет ждать. Терпеливо. Тихо.

Пока ты не придёшь сама.

ГЛАВА 17

Дмитрий

Двенадцать часов. Каждый день. В любую погоду.

Водитель знал маршрут — молчал, не включал радио, останавливался у тех же ворот, открывал мне дверь и оставался в машине. Он давно перестал спрашивать, нужна ли помощь. Потому что я давно перестал отвечать.

Я шёл сам. На ощупь. Двадцать три шага от машины до ворот — левой рукой вдоль кованой ограды, пальцы считывают каждый завиток холодного металла. Потом поворот направо, семнадцать шагов по гравийной дорожке — под подошвами хрустит мелкий камень, и этот звук стал для меня таким же привычным, как когда-то звук её шагов по мраморному полу нашего дома. Потом — налево, мимо старого дерева, его ветка всегда задевает правое плечо, я научился пригибаться в нужный момент. Ещё одиннадцать шагов, и трава меняется под ногами — становится мягче, короче, потому что здесь ухаживают, здесь я плачу за то, чтобы на её могиле всегда были живые цветы и ни одной сухой травинки.

Я мог бы пройти этот путь во сне. Впрочем, разница между моим сном и моей явью давно стёрлась — и там, и там темнота, и там, и там она, и там, и там я прихожу к камню, который не отвечает.

Скамейка — я нащупал её край, сел. Холодный мрамор памятника — протянул руку, коснулся. Буквы под пальцами. Я выучил их наизусть. Каждую букву, каждый завиток, каждую точку.

«Анна Северова». Даты, которые обрамляли жизнь, уместившуюся в тире между двумя числами. Тире — вот что осталось от неё для мира. Короткая чёрточка. А для меня в этом тире умещалось всё, что я когда-либо любил, и всё, что я разрушил.

— Привет, — сказал я. Как говорил каждый день. Тем голосом, которым не разговаривал ни с кем из живых, — тихим, хриплым, без фасада, без контроля. Голосом, который я нашёл здесь, у этого камня, за шесть лет разговоров с женщиной, которая не могла ответить. — Я снова здесь. Как вчера. Как позавчера. Как все дни до этого, с того самого первого утра, когда я приполз сюда после больницы и не мог найти твой камень, потому что глаза уже отказали, и я ходил между могилами на ощупь, трогал каждый памятник, читая пальцами чужие имена, пока не нашёл твоё. Помнишь? Нет. Ты не помнишь. Тебя здесь нет…

Но я всё равно рассказываю.

Ветер шевельнул волосы — отросшие, длинные, собранные в хвост на затылке. Борода, которую я перестал стричь месяцев восемь назад. Или десять. Или год. Я потерял счёт всему, что не имело отношения к этим двенадцати часам, к этой скамейке, к этому камню.

Когда-то я был красив. Той мужской красотой, от которой женщины теряли нить разговора, а мужчины инстинктивно выпрямляли спину, пытаясь сравняться.

Идеальная стрижка, безупречный костюм, парфюм, от которого у неё менялось дыхание — я знал это, я чувствовал это каждый раз, хотя делал вид, что не замечаю. Теперь от того мужчины остался силуэт: исхудавший, заросший, со шрамом через всю левую сторону лица, в одежде, которую я надевал, не зная, подходит ли она друг к другу.

Мне было всё равно. Зеркала больше не существовали в моём мире, а значит, не существовало и отражения, а значит, можно было не притворяться.

— Знаешь, я научился одной вещи за эти годы… — сказал я камню. — Я научился говорить. Смешно, правда? Тридцать пять лет молчал, а теперь не могу остановиться. Только аудитория у меня неважная — гранитная плита и вороны на соседнем дереве.

Я провёл пальцами по буквам её имени. Медленно, как водят по нотам. Как она водила пальцами по клавишам — и они говорили за неё то, что губы молчали.

— Я бы всё отдал, Аня. Слышишь? Всё — империю, деньги, имя, здоровье, эти чёртовы глаза, которые и так ничего не видят, — за одну минуту. Чтобы сесть напротив тебя и сказать три слова, которые ты ждала пять лет, а я жал их внутри, как жмут пружину, пока она не лопнет. Я люблю тебя. Вот. Три слова. Я произношу их сейчас каждый день, и они звучат как молитва, обращённая в пустоту, потому что человек, которому они предназначались, больше не может их услышать...

Голос треснул. Я наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, лицо опустил в ладони.

— Я был трус, Аня. Не чудовище, как ты сказала тогда, а трус. Чудовище хотя бы честно в своей жестокости, а я прятался за фамилией, за контролем, за молчанием. Называл это силой, а это была трусость. Самая жалкая, самая убогая трусость на свете — бояться сказать женщине, которую любишь, что ты её любишь. Бояться, что тебя за это сочтут слабым. Бояться, что отец посмотрит с портрета и покачает головой. Бояться, что мать хмыкнет и скажет: «Привязанность делает уязвимым.»

Я выпрямился.

— А знаешь что? Они были правы. Привязанность делает уязвимым. Любовь делает уязвимым. И это самое прекрасное, что может случиться с человеком, потому что уязвимый — значит живой. А я выбрал быть мёртвым при жизни, и в итоге получил жизнь при смерти. Справедливо, наверное. Вселенная любит баланс...

Где-то вдалеке хлопнула калитка. Шаги по гравию. Я привык — кладбище не бывает пустым, всегда кто-то приходит к своим мёртвым. Я не обращал внимания.

Шаги приближались. Два звука — один взрослый, мерный, осторожный, второй... лёгкий, частый, маленький. Детский.

Потом — тишина. Шаги остановились где-то совсем рядом. Я слышал дыхание. Два дыхания — одно ровное, глубокое, сдерживаемое, второе — быстрое, как у котёнка после бега.

Кто-то стоял рядом с моей скамейкой. Прямо рядом. И молчал. И в этом молчании было столько всего, что воздух стал тяжёлым, как бывает перед грозой, когда небо ещё не решило — разразиться или пощадить.

А потом я почувствовал прикосновение.

Маленькие ладони…

Тёплые, мягкие, крошечные ладони легли на мои руки.

Маленькие ладошки. На моих руках.

Мир остановился…

Не метафора, не преувеличение — остановился. Как останавливается сердце на ту долю секунды между ударами, когда оно решает: биться дальше или нет.

— Не грусти, — сказал голос. Тонкий, звонкий, как колокольчик, и такой тёплый, что у меня перехватило в горле. — Пожалуйста, не грусти. Я принесла тебе пирог, яблочный с корицей, я сама его испекла! Он чуть-чуть подгорел, но он всё равно вкусный. Когда кушаешь вкусненькое, грустить невозможно! Попробуй!

Я не мог пошевелиться. Не мог говорить. Маленькие пальцы обхватили мою ладонь, и в этом прикосновении было столько тепла, что мне показалось — кто-то открыл дверь в комнату, где шесть лет не топили, и впустил солнце…

— Ты мой папа, — сказал голос. Уверенно, без вопроса, без тени сомнения, так, как дети произносят вещи, которые для них абсолютны, как небо. — Мама сказала, что у тебя глаза тёмные, как небо перед грозой. Только ты не бойся, я тебе всё расскажу. Всё-всё. Какого цвета сегодня облака, и какие коты сидели у подъезда, и как дождь идёт. Я буду твоими глазками, ладно?

Папа. Она назвала меня папой?

— Как тебя зовут? — прошептал я и собственный голос показался мне голосом чужого человека — надломленным, дрожащим.

— Майя! — она сказала это так радостно, с таким ликованием, будто её имя — подарок, который она наконец-то может кому-то вручить. — А ты знаешь, почему меня так зовут? Потому что май — это весна! А весна — это когда всё просыпается! Мама говорит, что я её весна. А теперь я и твоя тоже!

Что-то внутри меня, что-то, что я считал навсегда окаменевшим, навсегда закрытым, замурованным под слоями льда и гранита и горя, треснуло. Как трескается лёд на реке в апреле, когда вода под ним всю зиму жила, дышала, ждала, и наконец пробивается на поверхность.