После развода. Верни мне сына, генерал (СИ) - Блио Элен - Страница 13

— Люблю… люблю, родная, люблю…

Мы целуемся, жадно, страстно, как в последний раз.

Я ни о чем не думаю больше.

Мозг выключен.

Абсолютно.

Я не понимаю, как мы оказываемся на кровати. Куда исчезает одежда.

Всё это не важно.

Вообще не важно.

Важен только он.

И я.

И мы вместе.

Господи…

Это как солнечное затмение.

Нет ничего.

Пустота.

Никого во всей вселенной.

Только его губы и руки.

Его жадность.

Жажда.

Мое нетерпение.

Сумасшествие.

Боль.

Наполненность.

Нежность.

Страсть.

Отчаяние.

Отчаяние, с которым мы двигаемся. С которым соединяемся.

Словно боимся, если остановимся — всё исчезнет.

Я не понимаю, где я, кто я, только знаю, что рядом он, мой единственный, мой самый любимый, мой курсант Лёшенька, с которым у нас была настоящая первая брачная ночь. Который меня уважал. Который любил меня.

Так сильно меня любил!

Господи…

Меня накрывает так неожиданно и сильно, что я не могу сдерживаться… я реву и кричу.

Я не помню, когда мне было так хорошо.

Не помню…

Но я знаю, что это блаженство мы испытываем вместе. Я чувствую, как он изливается внутри, чувствую жар его семени.

Господи… как же мне хорошо!

Не сразу понимаю, что за звук беспокоит.

Зудит.

Раздражает.

Телефон.

Боже… тяну руку к сумочке, достаю его.

— Мама? Мама, ты где? Что случилось, мама?

Что случилось?

Смотрю на Стерха и понимаю, что случился атомный взрыв.

Глава 14

Стерхов

Ядерная бомба. Вот что это было такое.

«Орешник» в действии.

Взрыв такой мощности, что я, кажется, всего себя в ней оставил.

Оставил. Точно.

Сейчас соображаю, что мы занимались этим без защиты.

И… мне абсолютно плевать. То есть… совсем не плевать.

Если у Полины будет ребенок — значит, будет ребенок.

Наш.

Опять.

И никуда она от меня не денется теперь.

Никуда.

Ее тело…

Аромат кожи, аромат ее женственности. Нежность ее, ласка. То, с какой страстью она мне сейчас отдавалась. Всё было в ее глазах. Я всё там видел.

Ее совсем юную. Себя. Нас.

Нашу любовь.

И нас нынешних.

Переживших столько.

И так явно друг в друге нуждающихся.

Целовал ее, проваливаясь в прошлое, словно на машине времени туда, сюда. Здесь и сейчас, вот она, такая, взрослая, сочная, страстная, горячая, готовая меня принимать.

И там, тогда, совсем девочка, наивная, чистая, краснеющая, ничего не знающая, и от этого еще более охренительная.

Сладкая.

И тогда, и сейчас.

И нельзя сказать, когда больше.

Всегда.

Всегда на грани.

Всегда нереально.

Всегда убийственно, чарующе хорошо.

Сам не понял, как это всё между нами произошло, как она позволила.

Или это я не позволил ей меня оттолкнуть.

Взял нахрапом, нагло.

Как и тогда, в юности.

Просто сказал — моя. И всё. И стала моей.

Только вот…

Да, счастья это ей не принесло.

Ей…

Союз со мной.

Пришлось доучиваться заочно, родила рано, военный городок. Я не думал тогда, каково это ей, девчонке совсем молодой, пусть не из столицы, но тоже из достаточно большого города, перебираться в такую тьмутаракань.

И мог бы, наверное, попроситься в более приличное место.

Но… тогда мне было стыдно перед товарищами. Всех распределили по разным местам. Многие получили путевки в такие вот крохотные городки, кто на Северах, кто на Дальнем Востоке.

Тогда только Соболя в Москву отправляли. Только Соболь отказался. Тоже уехал в дальние дали.

Нет, парни мне говорили, мол, жена же у тебя, ребенок будет, пожалей девку-то, оставь в городе.

Я бы и оставил.

Но она сама…

Сама…

Мы оторваться друг от друга не могли.

Представить себя друг без друга.

Любили так… до боли. Отчаянно.

Иногда чуть ли не ночь напролет.

Я потом на службе спал, получал от командира по шее… Образно, конечно.

Сейчас я тоже… дорвался.

Помню же всё…

Каждую трещинку, родинку, складочку. Она и не изменилась. Слаще стала. Острее.

Как выгибалась подо мной. Как стонала. Дрожала.

Как кончала, глаза широко распахнув…

Моя!

Моя только.

Моя!!!

Знаю, что с ним у нее такого не было.

Не знаю откуда, но ЗНАЮ!

Может, потому, что и у меня не было такого?

Никогда и ни с кем.

Да, собственно… у меня ведь и не было так… чтобы очень серьезно.

Шутил, балагурил, песни пел под гитару… Да, спал… было дело. С кем-то доходило и до этого.

Только…

Только всё не то. Всё не так.

И жениться же собирался как-то тоже… себе назло.

Себе самому хотел дать понять, что… что могу с другой. Могу!

Могу…

Нет.

Не смог.

А сейчас…

Я словно домой вернулся.

Я словно к своему берегу пристал.

К своей земле.

К своей родине. Родине!

Целовал, и голова кружилась от осознания — это она. Моя.

Входил в нее, вдалбливался как сумасшедший.

И понимал — мое оно всё. Всё мое! Всё!

И сейчас…

Не отпущу никуда.

Не знаю, что сделаю.

Привяжу.

Закрою.

Пока не скажет мне «да».

Окончательно и бесповоротно…

Думаю об этом, чувствую, как тянется куда-то.

Звук слышу.

Телефон.

Черт, как же я ненавижу телефоны!

Всё из-за них…

Если бы в тот черный день я смог ей ответить!

Может быть, мы не спасли бы сына, но мы были бы вместе, рядом.

Полина берет трубку, отвечает.

Я слышу голос ее дочери.

— Мама? Мама, ты где? Что случилось, мама?

Полина смотрит на меня.

Глаза широко раскрываются.

Словно она только сейчас понимает, что натворила.

Пытается выбраться, встать, но я не даю.

Держу крепко.

— Пусти… — почти шипит, тихо, одними губами.

Головой качаю.

— Пусти! — еще раз приказывает, зубы сжав.

— Мама, ты где?

— Марго, я… я сейчас вернусь, я…

— Мам, ты с генералом, да? Всё нормально? Просто…

— Да мы… разговариваем. Всё хорошо.

Разговариваем.

Ну да…

Ну, не скажет же она дочке-подростку, что мы тут…

— Я скоро приду, ложись спать.

— Мам, я тебя подожду.

— Ладно, хорошо. Как ты себя чувствуешь?

— Всё нормально, мам, я съела два мандарина и чай выпила еще. Читаю книгу.

— Я скоро. Целую.

— Целую, мамочка, скажи генералу спасибо за Макса! Он мой герой, твой генерал.

Я это слышу.

«Твой генерал».

И Полина знает, что я слышу.

Убирает телефон, головой качает, лицо закрывая.

— Господи… Что я натворила…

— Полина…

— Отпусти, Стерхов. Всё. Я… я не в себе была. Я просто… сутки с ума сходила. Я… я думала, что всё… что Максим… Самое ужасное думала.

— Зачем ты думала самое ужасное?

— Зачем? Ты издеваешься, Стерхов? Ты понимаешь, где был мой сын? — Смотрит так, с яростью в глазах. Красивая невозможно.

— Понимаю. Прекрасно понимаю. Сам там бывал не раз.

— Ты… ты ничего не понимаешь! Солдафон проклятый! Ты… ты был там, когда у тебя уже был опыт. Ты был кадровым военным. И это был твой выбор. А он мальчишка совсем! Они все еще мальчишки!

— Они не мальчишки! Они курсанты военного училища, — говорю твердо. — Лучшего в стране. И профессию, я так понимаю, выбирали сознательно. Твой-то точно. Не думаю, что ты его отправила в училище. Сам же пошел, да? Наплевал на материнские чувства?

— Прекрати, ты… — Опять пытается вырваться, встать, одеяло сползает, грудь обнажая, замечаю следы моих ласк, от щетины… засосы, укусы… Черт…

— Твой сын — курсант. Как и другие. Да, они попали в трудную ситуацию, но они все справились. Никто не погиб. Они помогали мирным жителям, многих спасли от смерти. Они герои, понимаешь? Твой сын — герой!