Переплет розы (ЛП) - Фокс Айви - Страница 42

Он смотрит в мои глаза, а я с изумлением смотрю в его.

Его синий, всегда темнее зеленого.

– Ебанный Иоанн Креститель, ― шипит он и нежно вытирает мои слезы, словно я его самая ценная вещь.

И, если уж на то пошло, я именно такая и есть.

Его, чтобы использовать и злоупотреблять.

Но если раньше эта мысль меня тревожила, то теперь она меня только возбуждает.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Мы все сидим за столом в столовой, едим большое жаркое, дополненное колканноном и салатом «Трилистник», когда в комнату входит Колин.

– Кол, мой мальчик. Я уже начал волноваться, что ты не доживешь до воскресного обеда, ― ласково приветствует Найл.

– Мои извинения, Uncail - дядя, ― говорит он, подходя к столу, за которым сидит его дядя, выглядящий одновременно и озадаченным моим присутствием, и обеспокоенным им. – Я принес тебе подарок.

– Подарок? Для меня? Но мой день рождения только в марте, парень. Тебе не стоило так напрягаться, ― объясняет Найл в то же время, когда Колин протягивает ему длинный пластиковый черный тюбик.

Все молчат, пока Найл поднимается на ноги и откупоривает контейнер. Он опрокидывает его и высыпает содержимое на стол. Мое первое впечатление, что это какой-то плакат. Нет. Этот лист бумаги выглядит старее. Как будто это какая-то сокровенная реликвия, передаваемая из поколения в поколение.

– Кол… Ты не должен был, ― говорит Найл, с трепетом глядя на свой подарок. – Чертова штука выглядит так, будто ты вырезал кусочек моего детства, парень. Спасибо. Я повешу ее в своем кабинете, чтобы проводить дни в окружении частички Ирландии.

Мой свекор поднимает хрупкий лист с каждой стороны и показывает нам заботливый подарок Колина. Мои ногти впиваются в ладони, когда я понимаю, что он нам показывает.

Это Моне.

Та самая, которую мы видели вчера в Музее изящных искусств.

Он вернулся и украл его.

Я не могу ему поверить!

– Что ты думаешь, Сирша? Разве это не похоже на Ирландию?

– На самом деле это портрет Сены близ Живерни. Это во Франции, а не в Ирландии, ― с горечью объясняю я, делая глоток вина, прежде чем сказать что-то, о чем могу пожалеть. Например, о том, что Колин – грязный, гнилой вор.

Но когда Найл бросает в мою сторону грозный взгляд, я уже жалею о своей вспышке. Он садится обратно на свое место, не удостоив меня взглядом, и начинает разговаривать со своими сыновьями на гэльском языке, так что я остаюсь в полном неведении.

Замечательно.

Он ненавидит меня, и это видно.

Я должна была держать рот на замке. Этот человек никогда не примет меня в свою семью, если я буду продолжать злить его. Хотя, думаю, само мое присутствие здесь уже делает это. Когда смотришь на него, Найал Келли выглядит как обычный дедушка, без внуков, то есть. У него есть животик, две румяные щеки, он смеется и улыбается.

То есть до тех пор, пока я не окажусь в комнате.

С тех пор как мы приехали в дом Келли, он взял за правило не находиться со мной в одной комнате, если это возможно. Я уверена, что если бы моя свекровь согласилась, чтобы он обедал на кухне в одиночестве, он бы с радостью одобрил это, лишь бы не терпеть мое присутствие.

Я не понимаю.

Алехандро сказал мне, что Найл Келли был непреклонен в том, чтобы выполнить свою кровную клятву с Тирнаном, присматривать за мной и защищать любой ценой. Оказывать мне уважение, которое должна получать жена его первенца и наследница ирландской мафии. Но, наверное, Алехандро следовало прочитать мелкий шрифт в договоре. Нигде не было сказано, что я должна нравиться Найлу или кому-то из его родственников.

Единственные в этой семье, кто проявил ко мне хоть унцию доброты во время всего этого ужина, были Сирша и Шэй. Если попытки свекрови вовлечь меня в разговор казались искренними, то Шэй, как мне кажется, разговаривал со мной только потому, что знал, что это расстроит его старшего брата. Он нарочно подглядывал и подмигивал мне, а когда это не срабатывало, бесстыдно флиртовал со мной на моем родном языке, просто чтобы посмотреть, удастся ли ему задеть Тирнана. Я не знаю, расстраиваться мне или радоваться, что Тирнан так и не клюнул на эту наживку. А может быть, мой муж не так свободно владеет испанским, как его брат. Может быть, причина, по которой он не перевернул этот стол и не поставил Шэй на место, в том, что он не понимает ни слова из того, что Шэй сказал до сих пор за обеденным столом.

– Я никогда не ревновал так сильно, как сейчас, к чертовой вилке.

– Некоторым ублюдкам везет во всем.

– Ты уверена, что у тебя нет сестры дома? Может быть, двоюродная сестра? Неважно. Я никогда не любил вторых мест. Я любитель получать главный приз.

– Держу пари, ты бы прекрасно смотрелась прикованной наручниками к столбу кровати.

– Быть королевой иногда имеет свои преимущества.

Он был таким весь обед.

Если бы мой муж знал, я уверена, что он бы не одобрил.

По крайней мере, я думаю, что это расстроило бы Тирнана, но когда речь идет о нем, я никогда не знаю, что у него на уме.

Когда Колин аккуратно положил единственную в своем роде картину обратно в контейнер, он подошел к моей стороне стола и набрался наглости сесть рядом со мной.

Отлично.

Еще один Келли, на которого я могу злиться.

– Как ты мог? ― Я ругаю себя под дых, стараясь, чтобы никто не услышал моего выговора.

– Я же говорил, что она мне нравится, ― бормочет он, пожимая плечами, как будто это оправдывает кражу картины из музея.

– Да, это так. Как и многие другие люди, которые теперь будут очень разочарованы тем, что никогда больше не увидят его творения.

Еще одно неопределенное пожатие плечами.

– Неужели у тебя нет никаких угрызений совести за то, чего ты лишил мир искусства? Хоть что-нибудь?

– Нет. ― Он качает головой.

– Хмф! Что ж, тогда я сделаю заметку на будущее, чтобы присматривать за вещами, которые тебе нравятся, раз уж я знаю, что ты не прочь украсть их из рук законных владельцев.

– Упаси Бог, чтобы это было неправдой, ― бормочет он.

– О, нет? ― Я поднимаю на него брови, искренне расстроенная его поступком.

– Да. Я не краду все, что мне приглянулось, ― протестует он, а затем бормочет достаточно тихо, чтобы я его не услышала. – Но с тобой трудно удержаться.

Я морщу лоб в замешательстве от этого странного замечания, но решаю просто игнорировать его до конца нашей трапезы, чтобы он почувствовал всю тяжесть моего неодобрения его поступка. Эта картина должна была остаться в музее, где любители искусства всего мира могли бы посетить и насладиться. Теперь она будет висеть в кабинете старого ирландского босса, где никто не будет иметь к ней доступа.

Это больше, чем преступление.

Это просто душераздирающе.

Я настолько поглощена своим гневом, что по неосторожности опрокидываю на себя бокал с вином.

Mierda - дерьмо!

– О, девочка, не волнуйся. Я уверена, что у моей Айрис найдется что-нибудь подходящее, пока я отдам твое платье в стирку, ― говорит моя свекровь, вставая со своего места и призывая меня сделать то же самое.

– О нет, все в порядке. Я не хочу вас беспокоить.

– Не бери в голову. Семья существует именно для этого. Чтобы доставлять неприятности. ― Она широко улыбается, и мое сердце согревается от того, что она, по крайней мере, не ненавидит меня. Ну а если и ненавидит, то, несомненно, одурачила меня. – Пойдем, девочка. Позволь мне отвести тебя наверх, чтобы ты могла переодеться в чистую одежду.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Я искренне улыбаюсь ей и встаю, чтобы последовать за ней наверх. Я даже не смотрю на Тирнана, не желая видеть его лицо, ведь я только что выставила себя полной дурой в первый раз, когда он привел меня в дом своих родителей. Обычно я не такая неуклюжая, но из-за нервного потрясения от осознания того, что Найл ненавидит меня, из-за откровенного флирта Шэй или из-за того, что Колин украл бесценное произведение искусства, сегодня я в полном замешательстве.