Переплет розы (ЛП) - Фокс Айви - Страница 58

Он был в моем списке мест, куда я хотела бы ее сводить, но после наших обязательных супружеских визитов в последние несколько недель я был не в том состоянии духа, чтобы куда-то ее вести. К счастью, наши встречи в квартире 9B в «Авалоне» также гарантируют, что большая часть энергии Розы полностью исчерпана, что вынуждает ее оставаться дома до конца дня, оставляя Даррена и его команду присматривать за ней.

– Так что, Колин? Я тебя напугала? ― снова спрашивает она, как раз когда мы останавливаемся перед одной картиной, изображающей полную луну в снежный зимний день.

– Меня ничего не пугает, ― вру я, делая вид, что сосредоточен на работе художника, вместо того чтобы смотреть на женщину, стоящую рядом со мной.

– Это правда? ― с любопытством спрашивает она, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на следы шрамов на моем лице. – Ты ничего не боишься?

– Да, ― снова солгал я, отмахнулся от ее внимания и пошел к другой картине дальше по коридору.

Роза ускоряет шаг, чтобы не отстать от моих широких шагов, ее высокие каблуки громко цокают по полу.

– Ты лжешь мне. Если мы собираемся быть друзьями, мы не должны лгать друг другу, Кол.

Damnú – черт.

Как я могу сказать этой женщине, что единственное, что вселяет страх в мое сердце, - это она и то, что она заставляет меня чувствовать? Что с тех пор, как она впустила меня в свое сердце и тело, я думаю только о ней? Что нет ни одной минуты в моем дне, когда ее милое лицо не мелькнуло бы в моей голове, и что боль от того, что я не могу постоянно находиться рядом с ней, причиняет мне физическую боль?

– Колин? ― настаивает она, осторожно положив руку на мое предплечье, обжигая меня своим невинным прикосновением.

– Чего ты боишься? ― спрашиваю я, переворачивая сценарий.

Она отдергивает руку и опускает глаза от меня, чтобы посмотреть на картину перед нами. На этой картине изображена старая ветряная мельница на холме, вокруг нее красные маки.

– Все. Меня здесь все пугает, ― объясняет она, после чего вздыхает.

– Только здесь? Не дома в Мексике?

Она кивает.

– Как так?

– Я знала свое место дома. Мой отец позаботился об этом. А здесь я чувствую себя так, будто плыву по течению в огромном неизвестном океане, не зная, куда плыть, чтобы спастись. Или даже к кому.

Плыви ко мне, милая Роза, плыви ко мне.

Слова горят на кончике моего языка, но вместо того, чтобы признаться в таких запретных и глупых мыслях, я отвечаю на ее предыдущий вопрос.

– Единственное, что меня пугает, это не быть хорошим, верным солдатом для своего босса. Что каким-то образом я могу нарушить его доверие ко мне.

Как я и делал с тех пор, как Роза появилась в нашей жизни.

– Я не знала, что мнение Тирнана тебя так волнует, ― отвечает она разочарованно.

– Почему бы и нет? Я солдат. Солдаты должны стремиться к тому, чтобы их генерал был о них хорошего мнения.

– Ты говоришь так, будто мы на войне. Мафиозные войны закончились, Колин. Разве ты не получил медаль? Если бы это было не так, меня бы здесь не было с самого начала.

– Мафиозные войны могут закончиться, но всегда есть битвы, которые нужно вести.

– Это удручает. ― Она нахмурилась. – Если это правда, то, когда мы сможем остановиться и просто жить своей жизнью, не боясь, что смерть не за горами?

– Мы не можем. Смерть неминуема. Либо от клинка, либо от старости, она придет за нами.

– Тогда я предпочитаю последнее. ― Она мило улыбается, в ее глазах блеск, который пронзает меня прямо в нутро, глубже, чем любой нож.

– Как и я. ― Я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться ей своей маленькой улыбкой, отчего ее ухмылка растягивается так далеко, как только можно увидеть.

Когда Роза смотрит мне в глаза, а потом возвращается к следам на моем лице, моя мизерная улыбка падает на пол. Она делает это уже второй раз за сегодня, заставляя мою кожу зудеть, а горло – сжиматься. Я поворачиваюсь к ней спиной и иду дальше по коридору, пока не дохожу до тупика.

Блядь.

– Мне очень жаль, ― говорит она позади меня, положив руку мне на лопатку. – Я не хотела причинять тебе неудобства.

– Ты ничего не сделала.

Еще одна ложь.

Но правда заставила бы ее чувствовать себя неловко, а мне очень нравится, когда Роза чувствует себя спокойно со мной. Не так много людей так могут.

– Могу я задать тебе вопрос?

Мои плечи напрягаются, а спина выпрямляется, я уже мысленно готовлюсь к тому, что она спросит дальше.

Я не могу винить ее за любознательность.

Большинство людей испытывают нездоровое любопытство, желая узнать все подробности того, как я так изуродовал левую сторону лица и шею. Но не многие знают правду. Они знают только то, что я попал в пожар, когда еще жил в Ирландии. Однако подробности этого пожара я опускаю. Однако я не уверен, что смогу быть таким скрытным под пристальным взглядом Розы.

– Просто спроси, ― говорю я.

– Разве мы.., - начинает заикаться она. – Я имею в виду… моя семья сделала это с тобой?

Я вдруг опешил от виноватой печали в ее голосе.

– Это действительно то, что ты хочешь знать?

– Да. Я хочу знать, насколько глубока твоя ненависть ко мне.

Я поворачиваюсь к ней и берусь рукой за ее шею, приближая ее лицо к своему.

– Я бы никогда не смог тебя ненавидеть, Роза. Никогда не говори и даже не думай о таких вещах.

И снова ее взгляд смягчается, и на этот раз, когда она смотрит на мои шрамы, я не отстраняюсь от нее. Это дает ей смелость прижать руку к моей щеке, нежно поглаживая отвратительную часть моего лица.

– Больно?

Я качаю головой.

– Кожа на ощупь грубая, даже потрепанная.

– Да. Шрамы со временем затягиваются.

– Даже те, которые люди не видят?

– Особенно эти, милая Роза.

В ее взгляде появляется грусть, вызванная как лаской, так и суровой правдой моих слов.

– Не проливай слезы по мне, девочка. Эти шрамы уже не причиняют мне такой боли, как раньше. Они служат лишь напоминанием.

– Напоминание о чем?

– Что монстры существуют.

И все, что ты можешь сделать, это надеяться, что ты станешь еще большим монстром, чтобы отпугнуть остальных.

Она отстраняется, делая шаг назад, суровое выражение овладевает ее тонкими чертами лица.

– Просто скажи мне. Это была моя семья? Мой отец? Мой брат? Кто-то из них сделал это с тобой?

Я качаю головой, на что она тут же испускает вздох облегчения, ее жесткая поза мгновенно расслабляется от осознания того, что ее семья не причастна к причинению мне боли. У меня не хватает духу сказать ей, что, хотя ее семья не несет ответственности за мои шрамы, они приложили руку к созданию шрамов Тирнана.

Я поднимаю ее руку и нежно целую ее открытую ладонь, а затем снова опускаю ее на бок. Затем я обращаюсь к картине, на которой, как ни странно, изображен лес, лишенный солнечного света. Его темнота зовет меня и возвращает в ту ночь, когда небо было абсолютно черным, и только дом моего детства, пылающий в огне, освещал его.

– Мне было шестнадцать лет, когда это случилось, ― начинаю я объяснять, мой взгляд прикован к картине, почти как будто я переношусь в ту роковую ночь. – Все началось с того, что это была обычная летняя ночь в Ирландии. Ничто не предвещало мне, что после этой ночи я больше никогда не буду спать в своей постели. Большую часть дня я провел с папой и Патриком в городе, выполняя кое-какие поручения мамы. Это было нормально. Может быть, если бы это было не так, я бы смог предсказать, что должно было произойти.

– Патрик был с тобой? То есть Тирнана и Шэй, Патрик?

– Да. Мой дядя Найл беспокоился о душевном здоровье Патрика и его постоянной меланхолии. Он думал, что если отправить его провести лето с нами, то это улучшит его угрюмый нрав. В то время в Бостоне шла полномасштабная война, и было слишком много погибших, чтобы их можно было сосчитать. Мой кузен всегда был мягче своих братьев и сестер. Его кровоточащее сердце просто не выдержало бы участия в еще одних похоронах, поэтому мой незадачливый брат решил, что отправка его к нам на несколько месяцев поднимет ему настроение. Возможно, моему кузену нужна была лишь смена обстановки, чтобы выйти из депрессивного состояния, в котором он находился.