Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 17

Великая вещь — взаимопонимание! Оно, как сказал Демокрит, рождает дружбу. Если же нет взаимопонимания, то и дружбы не будет. Из этого простого силлогизма ясно, почему не вышло у Купоросова дружбы с персоналом учреждения, куда его упек Михалыч. Нс понимали Купоросова ни врачи, ни сердобольные нянечки, ни даже соседи по палате, а как начинал он горячиться, то приходил медбрат Василий и вкатывал укол, от которого глаза на лоб лезли и в теле наступало неприятное расслабление. Врачи внимательно выслушивали все, что он говорил об Иване и нуль-транспортировке, кое-что иногда записывали, порой поддакивали, но, похоже, не верили. Чем упорнее Купоросов стоял на своем, тем озабоченнее глядели врачи — у больного проявлялся ярко выраженный алкогольный параноид, характеризующийся затяжным течением. Медперсонал приготовился к длительной борьбе за Николашу.

На пятый день пребывания в амбулатории Купоросов попытался бежать, был пойман и помещен в изолятор с мягкими стенами и крепким запором. Разговаривать там было не с кем, кроме лечащего врача и все того же Василия, и он часами лежал, уставившись в потолок. От обиды у него развилась бессонница, но он, как мог, это скрывал — боялся, что залечат совсем.

Период безначалия на кладбище затянулся. После проступка бывшего директора сюда зачастили инспекции, ревизии и прочие малоприятные комиссии. Ничего предосудительного они не нашли, но обстановка создалась нервная. Сидоров безвылазно сидел в цеху и читал художественную литературу.

Здесь же околачивался Геша, по доброте душевной совсем не державший зла на Сидорова за его речь на собрании. В последний момент над ним сжалились и из кладбищенской системы изгонять не стали. Ожидалось, что ему, когда шум утихнет, достанется должность заведующего крематорием. Будучи пока оформлен учеником гробовщика, Геша коротал время, наблюдая за бойким резцом Праксителей из кейса, а в обеденный перерыв играл в паре с Сидоровым против них в домино. Ларцовы постоянно вы-игрывали.

Иногда Геша приводил свою экс-чемпионку, и тогда в цеху затевались разговоры об искусстве. Братья больше отмалчивались, но если высказывались, то в самую точку. Захаживал в цех и Дмитрий Ефимович. Он смотрел Сидорову в рот, как дети смотрят в объектив фотоаппарата, но нужная главбуху птичка не вылетала...

И вот однажды, когда вся компания была в сборе и вела спор о степени влияния Мане на импрессионистов (аргументы и за, и против приводил исключительно Геша), на пороге возник Артем Храбрюк.

— Привет, братцы-кролики! — сказал он. — Я ваш новый директор!

8. Кипучий Дмитрий Ефимович

Подвело зеркальце Сидорова, обмануло! Не учло, подлое, всех причинно-следственных связей! А в результате лотерея преподнесла ему вместо автомобиля другую машину — стиральную.

Стирай Сидоров свое бельишко лично, огорчений было бы меньше, но Ларцовы прекрасно управлялись и с корытом, произведенным золотой рыбкой. Тезка Македонского чувствовал себя несчастным погорельцем и поздравления с выигрышем принимал, как соболезнования. Регистрация счастливого билета была совершена с душевной болью.

Но охота пуще неволи — Сидоров на этом не успокоился. В воскресенье прихватил имевшуюся наличность и поехал с Ларцовыми на автобазар, где купил подержанный «Запорожец». Братья без промедления овладели тонкостями шоферского мастерства, а права себе сделали такие, что лучше настоящих. Утром в понедельник они доставили Сидорова на кладбище и помчались на дачу возводить гараж. Выезжая из ворот, «Запорожец» чудом не протаранил «вольво» нового директора.

Храбрюк напутствовал братьев нецензурной тирадой, а «Запорожец» обозвал квазимашиной. Сидоров обиделся, ибо «квази» на благородной латыни означает «как бы», и, уязвленный, вместо традиционной планерки пошел грустить в цех. Там его и застал Дмитрий Ефимович.

— Рад за тебя, Александр Филиппин, очень рад! — сказал главбух, излучая приязнь. — Сильным, как говорится, всегда везет — что в лотерее, что с покупками, что в любви. Знаю, что у тебя с моей дочкой роман. Пора сватов засылать, а ты все робеешь. Не по-мужски! Поддержку свою я тебе гарантирую.

— Какой роман? — растерялся Сидоров. — Видимость одна...

— Тошнит ее от этой видимости, — соврал Дмитрий Ефимович. — Когда женщин тошнит, знаешь, что бывает? Давай, зятек, поторопись!

— Я женат, у меня в паспорте штамп.

— Это поправимо.

— Я к жене вернулся. (Самолюбивый Сидоров уверял всех, что это не Нюра от него, а он от нее ушел.)

— Как вернулся, так и снова уйдешь!

— Это шантаж!

— Совершенно точно, шантаж, — согласился Дмитрий Ефимович. — Еще какой шантаж! Я тебя так ославлю, что никакая жена не выдержит. Сама уйдет, на острове Врангеля от тебя спрячется. В общем, вопрос ясен: пока есть возможность, поступай, как порядочный человек.

— А я про ваши махинации тогда... Про левые операции!..

— Во-во, всем расскажи! Вместе сидеть будем, мраморный мой!

Крут замкнутся.

— Дайте подумать, — сказал Сидоров.

— Не девица ты, чтобы ломаться, и думать тебе не о чем. Сейчас поедем к нам: официальное предложение делать будешь.

— Не поеду.

Дмитрий Ефимович выглянул наружу:

— Витек, заходи!

В цех вошел парень.

— Знакомься, — сказал главбух. — Витек, мой сосед, карате увлекается. Будет твоим свидетелем на свадьбе.

Сидоров заозирался по сторонам. Кейс лежал на стуле, но молодцы... Эх, сдался ему гараж не вовремя!

— Пошли! — сделал Витек приглашающий жест.

И Сидоров пошел.

Добирались к Дмитрию Ефимовичу долго, с двумя пересадками. Пока ехали, Сидоров дошел до такого состояния, что был готов закричать на весь трамвай: «Люди добрые, помогите! Спасите, люди добрые!» Сдержаться стоило неимоверных усилий...

Дома у главбуха он обнаружил взволнованную маменьку и отчима, который садистски улыбался, и понял, что против него составлен заговор. Участие в заговоре маменьки объяснялось просто. Улучшение материального положения сына не компенсировало поселившейся в нем непонятности. Привыкла она к абсолютной прозрачности Сашеньки и приписала ее исчезновение отсутствию облагораживающего женского влияния. Выход напросился сам собой — снова пристегнуть Сидорова к женскому сердцу. Калерия — это, конечно, не Нюра (в смысле: Дмитрии Ефимович — не Егор Нилыч), но все ж таки, надо признать, партия весьма приличная.

Противиться объединенным силам заговорщиков было все равно, что идти с рогаткой против танка. Поэтому Сидоров смиренно признался Калерии в любви и в принципе неплохо провел день — хорошо выпил и закусил. Обсуждая подробности предстоящей свадьбы, он попутно объелся гусиными потрошками. Под утро даже живая вода не спасла его от поноса.

Возвращаясь домой, он уже не был настроен столь отрицательно к породнению с Дмитрием Ефимовичем. «Баба — она и есть баба», — бормотал он себе под нос, и как-то само собой рисовалась ему безоблачная перспектива семейной жизни. Особенно нравилось думать, что Калерию он зажмет в кулаке, в то время как Нюру...

Не ценила его Нюра, не уважала, прозвища обидные выдумывала. Пусть теперь локти себе кусает. Был Сидоров, да сплыл, растворился в чужих объятиях. Так ей и надо! И тесть — бывший тесть! — жадина несчастная, пусть подавится своим достатком и тоже локти кусает. Зациклило Сидорова на этих локтях. О бракоразводных дебрях он старался не думать, тем более что маменька обещала сходить к Егору Нилычу и уладить все малой кровью.

Радуясь, что у него такая оборотистая маменька, Сидоров отпер домашнюю дверь и не успел зажечь свет, как сзади за шею его обвили руки. От испуга он остолбенел и не сразу услышал шепот в ухо:

— Это я, Саша, это я. Я не могу без тебя, не могу...

Он узнал голос Нюры и остолбенел снова.

Храбрюк выполнил обещание: замолвил словечко за Сидорова перед Егором Нилычем. Однако не его, без сомнения, благородные действия вернули Нюру к семейному очагу. Егор Нилыч сам не выпускал Сидорова из виду и все больше ему удивлялся. То он узнавал, что зять спекулирует монетами, то до него доходили отголоски пьяного кутежа в ресторане, то находились люди, которые рассказывали про дачу а ля рюс, воздвигнутую Сидоровым.