Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 20

В качестве отступного Дмитрий Ефимович пожелал получить сумму, равную прибыли скульптурного цеха за пять лет вперед, то есть заведомо ставил невыполнимые условия.

— Чтобы я... столько... за порыв минутной страсти! — в великом гневе вскричал Сидоров и услышал, что в противном случае главбух, поскольку его дочь опозорена и терять ему нечего, пойдет куда следует и все про Сидорова расскажет.

— Вместе сидеть будем, — вспомнил Сидоров давешние слова Дмитрия Ефимовича.

— Мне скостят за помощь следствию, — парировал главбух.

Все это была откровенная чушь, но Сидоров испугался. Якобы радея об общих интересах, он сообщил об угрозе предательства Храбрюку, но понимания не встретил.

— Нашкодил — плати! — сказал Храбрюк, который сам всегда платил, не задумываясь.

Так Сидоров опять оказался в состоянии душевного неуюта. Из головы у него не шли слова романса:

Романс досаждал, как говяжья жила, застрявшая в зубах, и в конечном итоге привел к тому, что Сидоров замыслил и осуществил злодеяние.

Это только в сказках злодеяния творятся с бухты-барахты, без должной подготовки. В реальной жизни все обстоит по-другому. Детали всякого стоящего злодеяния прорабатывают весьма тщательно и, случается, даже проигрывают на компьютере. Но зато уж когда все «за» и «против» взвешены — и если взвешены без ошибки, — злодеяние получается такое, что пальчики оближешь, такое, какое никакому Кощею в кошмарном сне не приснится.

Что касается Сидорова, то его злодеяние, несмотря на некоторую экзотичность, вышло так себе. Видно, сказалось отсутствие у него компьютера. Но главная цель была достигнута: от Калерии он избавился.

Основную тяжесть операции вынесли Ларцовы. Братья выследили Калерию, когда она ехала с работы домой, затолкали в «Запорожец» и привезли на дачу. При этом, отсекая ненужных свидетелей, до ломоты в костях намахались забывальной травой, которой их вооружил Сидоров. Сам он в это время обеспечивал себе алиби, ведя дебаты с Дмитрием Ефимовичем.

Дебаты затянулись, и на дачу Сидоров прибыл поздно вечером. Он нашел Калерию лежащей на полу в сенях, связанную и с кляпом во рту, подумал, что она голодна и лежать ей, наверное, в таком положении неудобно. Больше он в дом не заходил — боялся разжалобиться. Было тепло, и он устроился за раскладным столиком рядом с бочкой, между двумя здоровенными металлическими емкостями, и провел время до прихода Ивана, балуясь китайским жасминовым чайком с крендельками.

— Ну что, добыл? — спросил он инопланетянина, когда тот спустился по трапу-стремянке и ответил на приветствие сделавших на караул Ларцовых.

Иван утвердительно кивнул.

— Это хорошо! Это очень хорошо! — обрадовался Сидоров. — Эй, двое из кейса, тащите ее сюда!

Молодцы сбегали в дом и вынесли извивающуюся змеей Калерию. Она мычала и закатывала глаза.

— Это ведьма, — пояснил Сидоров Ивану, достал из кармана бутылочку с эфиром, обильно смочил платок и подступил к жертве.

В последнее мгновение Калерии удалось выплюнуть кляп. Нечеловеческий вопль взлетел над тихими поганьковскими улочками. Он пробудил петухов на насестах и разогнал рыбу в тихой речке Поганьковке. Он сотряс стены дачных построек и сорвал с постелей их обитателей — генерал-лейтенант Коновалов вообразил ядерную войну и спросонья сдался в плен собственной супруге. Вопль пронесся над кладбищем и заставил покойников перевернуться в своих гробах, достиг города и ввинтился в уши Дмитрия Ефимовича, который, несмотря на поздний час, не ложился, а нервно раскачивался на стуле и на каждый шорох бросался к двери.

Сидоров, поплатившись укушенным пальцем, приладил-таки платок к лицу предмета своей минутной страсти, подлил эфира и подождал, пока тело Калерии обмякнет. Иван стоял в сторонке, бормотал:

— Это что же деется, Господи! — и крестился на габаритные огни телебашни.

Тот, кто назовет это убийством, прослывет клеветником. Это было, было... Черт знает что это было!..

Молодцы сноровисто протолкнули Калерию в бочку и протиснулись сами. За ними, увлекая Ивана, полез Сидоров. Он был взволнован: первым в истории человечества посетить чужой обитаемый мир и к тому же по столь щекотливому поводу — не фунт изюма слопать.

Но ничего особенного в чужом мире не оказалось: тропинка, уходящая в темный лес, деревья в два обхвата, трава по щиколотки, птица какая-то ночная орет. Одному здесь было бы невесело, но в компании нормально, нихт страшного, как говаривал Егор Нилыч. Сидоров отметил чистоту воздуха и сказал, подбадривая себя:

— Прогулка по лесу для здоровья полезнейшее дело! Ну, Ваня, показывай, куда идти!

— Прямо, не ошибешься, — пробормотал Иван.

Ларцовы с ношей уверенно пошли по тропинке. Сидоров занял позицию за ними. Иван, не перестававший креститься, замыкал шествие. Неожиданно перед ними открылась залитая лунным светом лужайка, а на краю ее меж дубов качался в печальном полумраке хрустальный гроб. Это и был очередной заказ Сидорова.

Ай-да Сидоров, ай-да сукин сын! Рассуждал он так: раз инопланетяне упорно предпочитают глупейший сказочный антураж, то и здесь вряд ли изменят себе. Значит, если положить Калерию в хрустальный гроб, то рано или поздно явится какой-нибудь инопланетный королевич Елисей и пробудит ее от, казалось бы, вечного сна поцелуем — ну, и так далее, согласно сказочной канве. Накоси выкуси тогда, Дмитрий Ефимович: получай в зятья взамен талантливого организатора художественного процесса задрипанного инопланетного королевича, который, в сущности, королевичем только притворятся, а есть, вполне вероятно, в своем истинном обличии амеба треххвостая. Заботу о будущем ребенке Сидоров также переложил на Елисея: не дурак же этот Елисей признаваться, что ему наставили рога?! А коли не дурак, то пусть и воспитывает дитя. И фиг ему алименты!

Что будет, если никакой Елисей к хрустальному гробу не явится, Сидоров старался не думать.

Ларцовы положили Калерию в гроб и помчались обратно к дуплу, но вскоре опять вбежали на лужайку, прижимая к животам металлические емкости.

Даже в таком романтическом деле, как злодеяние с инопланетным уклоном, приходилось задумываться о вещах прозаических. Лето жарило вовсю, и, чтобы — как бы поделикатнее выразиться, а? — чтобы Калерия не потеряла привлекательности до появления Елисея, Сидоров надумал ее заспиртовать. В емкостях, доставленных Ларцовыми, плескался денатурат, добытый в горбольнице, с которой у кладбища быт договор о дружеском соревновании и взаимопомощи.

— Заливай! — скомандовал Сидоров.

— Если даже ведьма, зачем так? — вздохнул за его спиной Иван. — И-эх, люди!..

— Шел бы ты, Ваня, домой, если ничего в ведьмах не смыслишь. Тут слабонервным не место, — сказал Сидоров, чувствуя, что еще немного и его вывернет наизнанку.

— И-эх, люди!.. — повторил Иван и поплелся прочь.

А Сидорова не вывернуло — когда понадобилось, он забыл про тошноту. Каждый сантиметр гроба ощупал: все проверял, хорошо ли закреплена крышка, — и ничего, никаких желудочных реакций. Вот только никак не мог отделаться от ощущения, что плавающая в денатурате рука Калерии пытается дотянуться до него, но и это превозмог. В самом деле: назвался груздем — полезай в кузов!

Благополучно вернувшись посредством нуль-транспортировки домой, он загрустил и, вспомнив о своем поэтическом даре, сочинил элегию «Памяти К.». Заканчивалась элегия жизнеутверждающе:

Когда Сидоров и Ларцовы скрылись в дупле, у хрустального гроба появился Иван. Сдвинул крышку, вынул тело и положил под дерево. Потом окропил Калерию из фляги живой водой, и, пока она приходила в себя, трижды обошел вокруг нее, размахивая вынутым из походной сумы пучком забывальной травы и приговаривая: