Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 29

Маменьку Сидоров вспомнил потому, что увидел себя в зеркале, а позади никого. Пистолет, однако, продолжал упираться между лопаток.

— Готов принять на себя любую миссию! — заявил Сидоров, в мгновение совершив крутой поворот, — ясно, что не милиция явилась к нему невидимой!

— Заткнись, противно слушать! — сказали ему. — Все на стол, ну! Ты знаешь, о чем я говорю! — и добавили на ломаном русском: — Я предлагать вам сотрюдничьество!

Сидоров вдруг узнал голос нумизмата Драхмы. Сотни вариантов пронеслись в его голове, и мозг, рассчитывая их под влиянием опасности с компьютерной скоростью, выбрал единственно правильный.

— Лучше стреляй, гад! — выкрикнул он, торопливо расставаясь с содержимым карманов. — Стреляй, но родину я не предам! Все отдать никак не могу, разве что половину! Поделимся по-братски!

— Не нужна мне твоя родина, мне вообще никакая родина не нужна! Я гражданин мира! — ответил Драхма. — Но тебя пристрелю, если так громко орать будешь!

Сидоров достал дудку-самогудку, как будто бы тоже собираясь положить ее на стол.

Все разведчики горят на мелочах. Драхма, он же Гульден, не стал исключением. Зазевался он, не ожидая подвоха, а Сидоров... Как вырос Сидоров за время нашего повествования! Не лопухом показал себя Сидоров: взял и дунул в дудку!

О, что тут началось! Невидимый Гульден заплясал, а Сидоров, продолжая дуть, нашарил свободной рукой хрустальную вазу и швырнул ее на звук топающих ног. И угодил Гульдену в лоб: шпион разом обрел шишку и видимость, а шапка-невидимка упала на пол. Сидоров, не мешкая, подхватил ее, надел — и вовремя! Не выдержали у Гульдена нервы: трах-бах-тарарах! — пули так и заметались вокруг Сидорова. Он кинулся к выходу, но дверь открылась навстречу, и в квартиру, отколов антраша, впрыгнул храбрый Затворов, шедший мимо дома в ЖЭК на товарищеский суд, но услышавший выстрелы и подумавший, что так просто стрелять не будут. Сидоров пропустил его в комнату и выскочил наружу.

Затворов отобрал у Гульдена пистолет с последним патроном, который тот приберег для себя, и заключил его в наручники.

— Я за мир и дружбу между народами! — сказал Гульден и повторил то же на английском: — I for the world and friendship... то есть I for the peace and friendship between the peoples!

Но Затворову было не до дружбы с народами.

— Где Сидоров?! Где есть Сидоров?! Их бин твою мать! — заорал он, стуча кулаком по столу, полагая, что Сидоров с Гульденом одна шайка-лейка.

— Вот и я думаю: где? — ответила вместо Гульдена Марья Ипатьевна, пришедшая полюбопытствовать на происходящее. — Сюда входил, отсюда не выходил, а здесь его нет. Полтергейст какой-то!

Под окнами взревела квазимашина. Затворова выдуло на балкон.

— Стой, стой! — закричал он и прыгнул на крышу проезжающего мимо такси.

Это не прошло не замеченным для зорких глаз Петра Петровича, Ивана Петровича и Василия Петровича, в ожидании начала суда коротавших время в черной «Волге». Затворов, оседлав шашечки, унесся, а Петр Петрович кивнул Ивану Петровичу. Иван Петрович кивнул Василию Петровичу, и Василий Петрович взлетел сизым соколом в покинутую Затворовым квартиру, где принял от Марьи Ипатьевны с рук на руки закованного Гульдена.

— You have lost, — сказал Петр Петрович, когда Василий Петрович доставил Гульдена к машине.

— Да, я проиграл, — понурил голову шпион. — Но прошу учесть, что при аресте я не оказывал сопротивления.

Петр Петрович с отвращением отвернулся и закурил.

— Иван Петрович, — сказал он после глубокого раздумья, — свяжитесь с ГАИ. Пускай любой ценой остановят «Запорожец». Подчеркиваю: любой ценой! Сидоров не должен уйти! — И добавил, искоса глядя на Гульдена: — Не в шапке же он был невидимке...

— В шапке, в шапке! — выпалил Гульден.

Ни один мускул не дрогнул на строгом лице Петра Петровича.

— Капитан, — приказал он Василию Петровичу, — дайте ему пятак, пусть приложит к шишке...

Великолепная получилась гонка-погоня! Впереди неслась коробка из-под «Запорожца», следом такси с Затворовым, на ходу перебравшимся на сиденье рядом с водителем, и позади «Жигули» с гаишниками, у которых бензина в баке в обрез, а лимиты на этот месяц исчерпаны. Каждый может представить ее в меру своего воображения. А мы скажем лишь о том, что представить невозможно.

На Поганьковском шоссе «Запорожец» обдал пылью голосующего молодца. Насколько тот обрадовался, когда увидел родную квазимашину, настолько и рассвирепел, когда квазимашина промчалась мимо. Выскочил на дорогу, грозясь ей вслед кулаками, и угодил под такси, в котором ехал Затворов. Случился скандал; пока таксист облаивал молодца, а молодец облаивал таксиста, показались гаишные «Жигули». Таксист, узрев синюю мигалку, рванул с места в карьер. Гаишники — за ним, то есть не за ним, а за «Запорожцем». У молодца голова пошла кругом, он выругался и зашагал в противоположную сторону — в город. За его спиной осталась растерзанная коляска Дмитрия Ефимовича. Сам главбух был уже далеко — его взяли с собой Серый Волк со товарищи.

Заслуживает также внимания эпизод с гребнем, из которого, по словам Ивана, должен был вырасти лее. Сидоров швырнул гребень на дорогу, но ничего не выросло. Возмущению его не было предела.

В Поганьково ворвались, опередив преследователей минут на пять. Сидоров наказал молодцу выволочь во двор ковер-самолет и побежал собирать вещи. Покидал в чемодан самое ценное, присовокупил картину «Женщина», надел сапоги-скороходы и втащил руками молодца на ковер сундук из сеней. Сел впритык к сундуку, загородился чемоданом, прижал к груди кейс, куда запрыгнул молодец, вооруженный фузеей, и сказал;

— Поехали! — и взмахнул рукой — невидимой, впрочем, поскольку Сидоров был в ушанке-невидимке.

Как раз в этот миг у ворот остановился таксомотор. Из него выпрыгнул Затворов, с наскока преодолел забор и плюхнулся на рододендроновую клумбу рядом с нуль-транспортировочной бочкой.

— Поехали! Полетели! Ну! — в панике заорал Сидоров.

Но перегруженный ковер трепетал краями и не мог оторваться от земли.

— Сдавайся, Сидоров, ты в кольце! — соврал Затворов, реагируя на его голос.

Кольцо, однако, и вправду сжималось: на подходе к даче были спешившиеся гаишники, израсходовавшие последнюю каплю бензина на въезде в Поганьково.

— Эй, молодец из кейса! — выкрикнул Сидоров, забиваясь в щель между сундуком и картиной «Женщина».

Молодец явился наружу и, не теряя времени, пальнул в Затворова.

Страшный взрыв разнес ствол фузеи. Осколки попали в бензобак квазимашины, а после взрыва квазимашины занялась, заполыхала весело изба-хохлома. Взрывная волна подхватила Затворова, горячий вихрь закрутил его в сальто-мортале и ввинтил в бочку. А с Сидорова слетел правый сапог-скороход.

Гаишники переждали, пока взрывы утихнут, и полезли через забор. Контуженый Сидоров смотрел на них, не шевелясь и не мигая. Но молодец — всем молодцам молодец! — после взрыва только утерся. Он подпрыгнул и в развороте пяткой с криком «Я-а-а!» спихнул сундук наземь. Облегченный ковер взмыл к вечерним облакам. На ветерке Сидоров пришел в себя и замахал руками, как крыльями. При этом из-под мышки выпала и полетела к земле самогудка — но что, снявши голову, плакать по волосам?

Куда лететь? Где ждут его? Где оценят?.. Эх, Родина! Нет Сидорову места на твоих просторах! Направо Европа, налево Китай. С ковром-самолетом, да с молодцом Ларцовым, да с многочисленными талантами везде можно жить — не тужить. Сидоров склонился к Европе. Никогда раньше не задумывался об эмиграции, а тут, как отрезал.

Дабы не пересекать одну за другой границы, что, сообразил он, чревато, курс был проложен над морями — Черным и Средиземным. Определив, где юг, Сидоров повелел ковру взмахом руки:

— Туда!

14. В повредившемся мире

Весь мир обошла любительская фотография неопознанного летающего объекта: черный прямоугольник на фоне ночного светила, а на нем что-то.