Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 36

Настоящий Эстрагон Иванович пребывал в это время на принадлежащем Франции острове Поссесьон, куда его прибило Антарктическое циркумполярное течение. Повинуясь холодным медленным водам, герой-моряк обогнул не мыс Горн, а мыс Доброй Надежды и, соответственно, попал не в Тихий океан, а в Индийский. Где находится этот Поссесьон, в пароходстве представляли смутно. Французское владение указывало на близость к Ла-Маншу, но Ла-Манш как раз преодолевал траулер с марширующим по палубе Сидоровым. Так возникла путаница, превратившая Сидорова в Скорострельчука.

Скорострельчук вернулся домой транзитом через Париж спустя неделю после разоблачения Сидорова. ТАСС промолчал, ни Ллойд, ни американский президент телеграмм не прислали. Пароходство вручило ему почетную грамоту, которую не успел присвоить Сидоров, но сделало это в келейной обстановке. А где надо так и не поверили Скорострельчуку до конца в том, что он Скорострельчук. Вскоре Эстрагон Иванович, осуществивший заодно с собственным подвигом мечту Сидорова побывать в Европе, был полностью забыт всеми, кроме, разумеется, бывшей супруги и кого надо. Ныне он ходит в каботажные рейсы, судится из-за алиментов и пишет жалобы в «Книгу рекордов Гиннесса». А зря! Винить ему некого, надо знать, в каком выплывать океане.

Разминувшись со старушками, бредущими с красными флагами к центру города, откуда предстояло разлиться праздничному шествию, Сидоров добрался до своего дома. Прокрался по лестнице, боясь, что услышит Марья Ипатьевна, и позвонил в дверь, на которой там, где раньше была латунная табличка «Сидоров А.Ф.», зияли дырки от шурупов. Трель взрезала утреннюю тишину, и ответом ей было родное Нюрино сопрано.

— Милый, ты не спишь? — кричала Нюра. — Открой, лапусенька, я под душем!..

На сердце у Сидорова похолодело. Он изготовился сразиться с наглым лапусенькой, покусившимся на семейный очаг, но отворилась дверь, и радость захлестнула его: по ту сторону порога зевал Ларцов — без майки и в сидоровских с пузырями на коленях физкультурных штанах. Сидоров раскрыл объятия, но Пракситель из кейса брезгливо отстранился.

— Кто там, Ларчик? — перекрывая шум льющейся воды, спросила Нюра.

— Бомж какой-то, Анна Егоровна! — рапортовал Ларцов.

Вид Сидорова после шестисоткилометрового марш-броска и впрямь был непрезентабелен.

— Гони его, Ларчик, в шею!

— Как скажете, так и будет!

— Это я! Я! Сидоров! — отчаянно завопил Сидоров, когда к нему потянулась волосатая рука.

— Постой! — распорядилась Нюра. — Покажи мне его!

Молодец взял Сидорова за шиворот и подтащил к ванной. Нюра высунула намыленную голову из-за двери и оглядела Сидорова, который, желая понравиться, заулыбался. Но видно, не понравился.

— Гони! — равнодушно сказала Нюра. — Это не Сидоров. У Сидорова борода не росла и тельняшки не было.

Ларцов приладил Сидоров для напутственного пинка.

— Дай ему три... нет, пять рублей, — продолжила Нюра. — Голос-то все-таки похож.

Через мгновение Сидоров с пятеркой, зажатой в кулаке, приземлился на холодном полу лестничной клетки. Пока Нюра решала его судьбу, он молчал и вообще походил на корову, смирившуюся с перспективой стать колбасой, но на лестнице в нем взыграло ретивое. Он спрятал деньги в карман и дал себе слово не вставать с пола вплоть до воспаления легких. Вспомнилось вдруг, что у Ларцова нет пупка, и показалось невозможным уступить ему такому свою законную супругу. В голову пришла отличная мысль устроить прямо здесь в знак протеста забастовку с голодовкой.

Сказано — сделано. Однако длилась забастовка с голодовкой недолго. Не успел он устроиться поудобнее, как на площадку вышла, держа под мышкой жирного кота Вельзевула, Марья Ипатьевна, просверлила Сидорова острым зрачком и сказала просто:

— Ну что, Сашка, сдать тебя в милицию или используешь последний шанс — с повинной пойдешь? Все равно тебе деваться некуда. Даю пять минут на размышление. Желаю раскаяться, отсидеть свое и с новыми силами начать честную жизнь.

И пошла вниз, милосердная, стало быть, женщина. Но не захотел Сидоров использовать последний шанс, только и видела его Марья Ипатьевна. Пробкой вылетел он из подъезда и бежал по улицам загнанным зверем, пока не встретил Затворова, катящего коляску с младенцем.

При виде участкового сработало подсознание. Биотоки жахнули в пятку, и семимильный прыжок унес Сидорова за горизонт. Затворов равнодушно посмотрел ему вслед.

Волею биотоков Сидоров очутился у кладбищенской конторы. Памятники, ограды, кресты, тюфяевский монстр, экс-коровник в утренней дымке, громада крематория за спиной... Господи, почему счастье, кое даруешь ты, не вечно?! Все вокруг напоминает о нем, но не вернуть его, не ощутить хотя бы на мгновение его сладкий аромат, ибо навсегда безвозвратно кануло оно в реку времени. Господи, как ты несправедлив! Слезы потекли по обветренным щекам Сидорова и исчезали в бороде. Сквозь них Храбрюк, вышедший из конторы, показался размытым, полурастворенным в воздухе.

Артема мучило жестокое похмелье. Крематорий сдали-таки к октябрьским праздникам, и по этому поводу в директорском кабинете вчера состоялся банкет. Ларцов, редкий выдумщик, предложил залить водку в сифон. Ему хоть бы хны: сел в свой подаренный тестем «ЗИМ» и отбыл восвояси. А Храбрюк, обессиленный, вынужден был заночевать на месте, до сих пор все в нем пузырилось. Директорский кабинет был не то, что при Геше, когда меблировку составляли стеллажи с похоронной литературой, а отсутствующую ножку стола заменял шестнадцатитомный труд о скотомогильниках в Вятской губернии в период правления императора Александра II. Нынче здесь стояла мебель с игривой обивкой; выделялись два гигантских пуфа, путем несложных манипуляций совмещавшиеся в полутораспальное ложе. «Псевдомавританский стиль», — определил Геша, впервые оказавшись в обновленном кабинете. Наверное, он не ошибся.

Храбрюк оценил Сидорова тяжелым взглядом, взял под руку и завел за угол конторы, где издревле пустовал стенд «Их разыскивает милиция». Обычно на нем отмечались голуби, но теперь — о, это Сидоров увидел сразу! — появилась фотография с текстом. Тезка Македонского вчитался в собственные антропометрические данные.

Некоторое время они стояли друг против друга: Храбрюк, бледный, но чисто выбритый, в пальто благородного темно-фиолетового цвета, из-под которого виднелись воротник свежей рубашки и галстук, и Сидоров в матросском бушлате и в одном сапоге. Говорить было не о чем.

— Будь здоров! — наконец нарушил молчание Артем, опуская Сидорову в карман несколько мятых купюр. — Бороду зря приклеил, выглядишь ненатурально. Отклей, а то собаки покусают.

— Не догонят, — ответил Сидоров ожесточенно. — А догонят, живым не дамся!

17. Нарушение Женевской конвенции

Бессчетное число дней продолжалась битва при чертогах Кощеевых. И злыдней одолели, и медноголовых обрызгали мертвой водой, погрузив их тем самым в беспокойный наркотический сон, и черных воинов перебили, и тараканов с пауками рассеяли в пыль, и аппаратчиков обратили в позорное бегство. Много нечисти сгинуло без следа, но черное дело свое она сделала. Поредело войско Купоросова — оставшихся в живых да целыми по пальцам можно было пересчитать.

Однако не успели передохнуть, как появились на лестнице новые тати — сводный полк самых отъявленных злодеев. Кривлялось Идолище Поганое. Шел-посвистывал сбросивший маскировку Соловей-разбойник. Бирманский демон Белый Ужас курил марихуановую козью ножку. На бреющем летел злой колдун Черномор. Громыхал в золотом танке Адольф Виссарионович. Ехали верхом на косоруких дэвах кикиморы. Минотавр объявился во главе взвода греко-римских друзей Кощея; замыкающим полз, плюясь ядом, отвратительный Пифон. Ощущался бесплотный, но забористый Болотный Дух — воспользовался, хитроумный, суматохой и переметнулся обратно.

Нестройной толпой, толкаясь, шли всевозможные отравители, губители, прихлебатели, душители, людоеды, химеры и чуды-юды. Среди последних был знакомец Купоросова. Новые головы у него отросли лучше прежних, но удар сержантским патентом не прошел даром. Чудо-юдо бежало за танком, хватало за гусеницы и гнусавило: «Дай прокатиться, дай прокатиться!..» Адольф Виссарионович на это отечески улыбался и, наклонясь из башни, гладил его поровну по всем головам.