Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 4

— Ну что, исполнил службу? — спросил он, отодвигаясь подальше в опасении заразиться гриппом.

— Ясное дело! — отвечал Иван, доставая из-за пазухи линялую скатерть. — А ну, скатерка, накорми нас, напои по-царски! А-ап-чхи!..

Вмиг возникли на скатерти караваи черного хлеба, чугун со щами, другой чугун, поменьше, с гречневой кашей, жбанчик глиняный и пара чарок тонкой работы.

«Самобранка! Настоящая! — полыхнуло в мозгу Сидорова, но тут же заюлил червь сомнения. — Цирк. Кио. А вдруг, — подумалось наперекор червю, — наука уже дошла до этакого? Кибернетическое чудо! Опытный образец! Чего не бывает?!» Убежденный был Сидоров материалист. Может быть, поэтому, посмотрев на появившиеся яства, он сказал пренебрежительно:

— И это все?

— Все. Самое царское угощение. Язык откусишь!

Сидоров понюхал щи и аж закачался — божественный запах исходил из чугуна. Дальше он действовал на автопилоте — в мгновение придвинул стул, выбрал ложку собственного изготовления и, не отрываясь, выхлебал чугун до дна. Он собирался приступить к каше, когда сопение Ивана вернуло его к суровой реальности.

Иван спал, по-детски неловко свесив голову набок. Нелегко далась ему самобранка.

«Откуда у него скатерть эта? - спросил себя Сидоров. — Из кагэбэшного НИИ, что на космонавтов работает? Господи, какой же всюду бардак! Кто дал ему допуск в этот НИИ?! Вот и свихнулся человек... Неудивительно: любой свихнется от таких возможностей!»

Размышляя, Сидоров опрокинул чарку, закусил кашей и... подавился. Выходило: это он толкнул невменяемого Ивана на кражу сверхсекретного государственного имущества с несомненным оборонным значением. Да-а...

Чистосердечное признание его не прельщало. Как говаривал Егор Нилыч, неблагодарная вещь доказывать, что ты не кэмел.

— Вань, а Вань... — Сидоров осторожно тронул психа-царевича за плечо.

Иван открыт мутные от жара глаза, сказал тихо, но внятно:

— Кошей... Кощей Бессмертный здесь...

— Что ты, бог с тобой! Какой Кощей?! — почуяв неладное, зачастил Сидоров. — Помер давно Кощей, в двадцатом веке живем!

— Кощей, погань нечистая! Удавлю тебя, в прах развею! — продолжал бредить Иван.

Безумно вперив взгляд в одну точку, он поднялся, медленно, как бы сомневаясь, взялся за меч и вдруг с диким криком, от которого, как домино, посыпались приставленные к стене ложки, бросился на воображаемого противника. Сидоров забился в угол и прикрылся газетой.

Иван смерчем пронесся по комнате — походя разворотил кресло, срубил люстру, превратил в капусту ковер — и орал неистово:

— Так тебе, гадина бессмертная! Так! Вот я тебе голову снесу!

И ударил мечом по тульскому самовару, который мирно покоился на серванте.

— Вот я твои косточки потопчу! — кричал он и тут же демонстрировал единство слова и дела, танцуя канкан на ложках. Ложки с хрустом превращались в щепки.

Сидоров, каждый миг ожидая удара, дрожал под газетой мелкой дрожь. Прощаясь с жизнью, он не сразу услышал наступившую тишину. А когда выглянул, его осторожному глазу открылась картина полного разора. Иван стоял на развалинах гардероба и непонимающе смотрел по сторонам.

— Где Кощей? Где?! Ведь я же... Эх!.. — произнес он, еле держась на ногах.

— Спокойно, Ваня! — хрипло сказал Сидоров, косясь на меч-кладенец. — Приляг. Температурку измерим, аспиринчика примем.

Иван безропотно подчинился: лег на чудом уцелевшую во время побоища сидоровскую постель, позволил засунуть себе под мышку градусник. В груди у него булькало и клокотало.

Ртутный столбик зашкалило. Богатый личный опыт больного нашептывал Сидорову про двустороннее воспаление легких. Одно предположение, что Иван может умереть здесь, в его квартире, повергло Александра Филиппыча в ужас. Он всыпал в нежданного пациента пригоршню таблеток и ночь провел в нервическом ожидании.

Таблетки подействовали, псих-царевич забылся беспокойным сном. Но утром он опять стал заговариваться, искал меч, порывался бежать куда-то, хотя был слаб и с трудом садился на постели. Сидоров кружил над ним всполошенной наседкой. Когда Иван снова заснул, он сгонял в аптеку и на остатки денег накупил лекарств.

Иван стонал, комкал простыню. Сидоров никогда стойкостью духа не отличался, а тут вконец расклеился. Ему стало так тошно, что он чуть не сбежал. Остановило лишь то, что бежать, кроме маменьки, было не к кому, а ее мужа, отчима своего, Сидоров боялся не меньше, чем сумасшедшего царевича. Отчим невзлюбил Сидорова за откровенное вымогательство и обещал при случае спустить с лестницы.

Чтобы унять постыдную дрожь в коленках, Сидоров решил выпить.

— А ну-ка, скатерка, напои меня! — сказал он вещие слова. — Водки хочу завода «Кристалл» в экспортном исполнении!

Но скатерть, будто в насмешку, выдала вареную картошку в мундирах, пару луковиц и блюдечко с постным маслом. Сидоров приказал вес это убрать и повторил заклинание. Возник борщ в эмалированной кастрюле и пирожки с яйцами. Он приказал убрать и это. С третьей попытки скатерть произвела макароны по-флотски и кувшин клюквенного морса. Сидоров пригорюнился было, но вспомнил про фляжку, что висела у Ивана на поясе.

Пояс валялся на полу. Сидоров отцепил флягу, поболтал у уха, понюхал, вынув затычку — ничем не пахло, — и опасливо попробовал на язык. В голове сразу утвердилась ясность, мышцы наполнились силой, а кошмар чистосердечного признания отодвинулся за горизонт. Появилось желание стащить царевича с дивана за шиворот и вышвырнуть за дверь. Однако тут же его посетила новая идея, простая и гениальная.

Когда Иван очнулся, перед Сидоровым лежал внушительный список. Чего только в нем не было: ковер-самолет, шапка-невидимка, гусли-самогуды, молодильные яблоки, неразменный рубль, сапоги-скороходы, лампа Алладина, птичье молоко, жар-птица, золотая рыбка, Сивка-бурка, аленький цветочек, то — не знаю что, волшебная палочка и волшебный посох и тому подобное. «Только бы ноги не протянул... Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, тара-ту-тум, тарам-турум-та-та...» — воодушевленно мурлыкал Сидоров.

— Дай хлебнуть, — попросил Иван, увидев на столе флягу.

Сидоров великодушно дал. Царевич глотнул, и с ним случилась метафорфоза. Мигом исчез нездоровый румянец, появилась бодрость во взгляде. Он резво вскочил, схватил меч и сделал несколько выпадов.

— У тебя там что, самогонка? — спросил озадаченный Сидоров, с опозданием соображая, что сам алкоголя не почувствовал.

— Да нет, — отмахнулся Иван. — Вода живая.

— Мне живая вода очень нужна. — Сидоров потянул флягу к себе. — А себе ты еще наберешь...

— Никак не получится. Вдруг чудо-юдо поперек пути встанет или разбойники нападут. Чем раны залечивать? Как тебе служить тогда буду?

Довод выглядел резонно, тем более что силы у Сидорова после выздоровлений царевича вроде как поубавилось.

— Вот тебе списочек, — сказал он, уходя от спора. Здесь вес указано, что добыть требуется.

— Не царское дело в буковках копаться. Неграмотный я! — гордо ответил царевич.

Сидоров зачитал список вслух.

— Все зараз добыть невозможно, — с ходу вернул его на землю Иван. — Шапка-невидимка у царя Аникея, сапоги-скороходы у царя Евсея, неразменный рубль у царя Пантелея, то — не знаю что вообще не знаю где, за лампой к басурманам скакать надобно, золотая рыбка в море синем, а это в противоположной стороне... Не взыщи, но что-нибудь одно называй.

Аленький цветочек и птичье молоко Сидоров отбросил сразу как ненужные излишества. Сивку-бурку тоже, где его содержать, этого Сивку? То — не знаю что при ближайшем рассмотрении показалось чем-то не совсем ясным. Вот неразменный рубль... С деньгами у Сидорова всегда было туго, особенно после маменькиного замужества.

— А этот... как его... Пантелей далеко живет?

— За лесом дремучим, горами высокими, болотами непролазными. Тут, близехонько.

— Ну так давай, чтобы завтра неразменный рубль у меня на столе лежал! — приказал Сидоров, хотя слыхом не слыхивал о наличии близехонько высоких гор и непролазных болот. — Садись, поешь перед дорогой. Эй, скатерка!..