Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 57

— Жизнь — сплошной обман, — вставил Семен похоронным голосом.

— Но не для нас! — отрезал Вохромеев. — Потому что мы действуем наверняка. Невозможно промахнуться, стреляя в упор. Правда, всегда полезно знать, во что упирается ствол, не в бронежилет ли...

На пороге возник Еврипид. Сторож поставил стопку мисок на стол и, уже не проверяя их чистоту, приступил к раздаче пищи.

— Беда всех великих престидижитаторов в том, что никто из них не имел возможности выбирать исходный материал, — продолжил он. — Мы же будем создавать материал сами. Но при этом у нас нет никаких претензий на величие, ведь так?

— Никаких! — подтвердил Семен.

— Вы согласны с нами, Диплодок Иваныч? — Вохромеев вытряхнул из половника прилипшие ко дну рисинки в ладонь и отправил их в рот.

— Каша, — сказал Диплодок Иваныч.

— То-то и оно, что каша, — сказал Вохромеев, протягивая ому миску. — Вот выполним свое предназначение, и будет у нас много каши. Еврипид, хватай порцию!

— Какое? — спросил Аверин.

— Что — какое?

— Предназначение.

— Ну ты... шустрый! — Вохромеев засмеялся. — По-итальянски престо. Престидижитатор, одним словом. Шустрый, но ленивый. Сам должен сообразить.

— А вы, значит, итальянский знаете? — голос Аверина вибрировал.

— Знаю, я вообще много языков знаю, — ответил Вохромеев наполняя очередную миску. — Я бы посоветовал тебе, замполит, прежде чем задавать вопросы, штаны надеть. Здесь дам нет, но вес-таки лучше в штанах.

Аверин оглянулся в поисках брюк, не увидел их и потому не сдвинулся с места.

— Презирает он нас, за людей не считает, — прогнусавил Семен. — Я бы его за это каши лишил.

— Не нужна мне ваша каша, — сказал Аверин.

— Диплодок Иваныч! — позвал Вохромеев. — Повезло тебе. Благодари замполита за то, что он кашу на ночь не ест.

— Каша! — провозгласил Диплодок Иваныч.

Аверин, ожидавший, что Вохромеев станет его уговаривать, окончательно почувствовал себя униженным. Если бы эти люди оставили сейчас его одного, он, возможно, повторил бы попытку залезть в петлю. Но они все говорили, говорили, говорили о чем-то. В какой-то момент Аверин перестал улавливать смысл происходящего и, даже когда обращались прямо к нему, лишь молча вздрагивал.

— Рис был холодный, зато чай теплый, — сказал Вохромеев, пристраивая кружку ему на колено.

Аверин взял кружку, хотя и подумал, что, наверное, следует отказаться. Но не успел он поднести ее ко рту, как Вохромеев хлопнул в ладоши:

— Спать, ребятки! Писаньки, чтобы рыбку ночью не словить, и в постельки. И тебя, замполит, тоже касается. Ну же, давай залпом!

Аверин поставил кружку на стол и встал.

— Нет, нет, ты выпей! Не пропадать же добру!

Аверин послушно выпил. В дверях он обернулся и увидел, как Семен лезет из-под стола со скомканными брюками.

— Держи, замполит! — весело крикнул карлик, размахнулся широко, но обманул —- не кинул.

Аверин вспомнил про пиджак и пальто. Словно подслушав его мысли, Вохромеев сказал Семену:

— Отдай ему галстук, а остальное может и туг повисеть. Что он, в пиджаке и брюках спать будет?.. — и зычно крикнул: — Ну, все в сборе? Или Еврипид опять в туалете застрял?! Три наряда вне очереди! Ха-ха-ха!

Тут же из темноты выпрыгнул запыхавшийся Еврипид и застыл с каменным лицом. Сторож бросил на него строгий взгляд и отпер решетку.

— Смазать надо, — вздохнул Диплодок Иваныч.

— Ни хера не надо, — обронил Вохромеев и пошел первым.

Аверин получил неожиданный толчок в спину, на плечо ему упал галстук. Он обернулся, но ничего не увидел — фонарь в руках Вохромеева маячил уже у лестницы.

Поднялись на второй этаж, вошли в молельную. Аверин, как и вчера, прислонился к стене и стал наблюдать за странным обрядом. Карлик старательно копировал сторожа, но если Вохромеев молился с солидной основательностью, то движения Семена были угловаты — Вохромеев отражался в карлике, как в кривом зеркале. Еврипид всхлипывал, зарыв лицо в ладони, а Диплодок Иваныч, похожий на поставленный вертикально битком набитый мешок, молчал, опустив вдоль тела длинные руки, и как будто улыбался — в полумраке выделялся его профиль с покатым лбом и вздернутым носом над крупными губами.

— Прости мя, грешного, — сказал Вохромеев, встал с колен и направился в коридор.

Остальные потянулись за ним.

— Харе Кришна, харе Рама! — проблеял Семен.

— Рама! — повторил Диплодок Иваныч.

— А тебе дала не дама! — срифмовал Вохромеев, рассмеялся и распахнул дверь — фонарик осветил комнату, в которой Аверин провел предыдущую ночь.

— Приятных сновидений, — сказал Вохромеев, чуть подтолкнул Аверина в спину, и захлопнул дверь, прежде чем тот успел что-то сказать.

На ощупь Аверин отыскал койку и, только когда стал снимать рубашку, понял, что сжимает в кулаке галстук; положил его рядом с собой на постель и забыл о нем — мысли пришли незначительные, спасительно неуместные сейчас. Он прилег и стал думать о деле, ради которого поехал в командировку; наклевывался выгодный договор, но теперь все могло пойти прахом, коль в районе наводнение. Он попытался прикинуть, насколько поднялся уровень воды, но цифры получались совершенно невозможные. Вероятно, он ошибся, приняв озерцо, скопившееся в каком-то овраге, за разлившуюся реку.

Сон пришел внезапно и так же внезапно прервался. Аверин сначала даже решил, что не смыкал глаз. Но, полежав немного, по каким-то неуловимым признакам понял, что спал несколько часов; что-то происходило с ним в эти часы — вот только он, как ни силился, не мог вспомнить, что именно.

Наконец всплыло узкое, с ямочкой на подбородке лицо Гаджиева. Глаза у Гаджиева были усталые, погасшие, какого-то невероятного желтого цвета, над левой бровью темнела большая, похожая на вишню родинка; нос длинный, с горбинкой, под ним аккуратная щеточка усов; верхняя губа как бы прикушена; на правой скуле тонкий, почти незаметный шрам, уходящий ниже, под повязку, окольцевавшую шею. Аверин поразился себе — что так хорошо помнит этого малознакомого, в сущности, человека — и тут же сообразил: это Гаджиев не настоящий, а приснившийся. В самом деле: он не видел Гаджиева после операции — откуда тогда взяться повязке? Аверин попытался представить Гаджиева таким, каким видел его последний раз — когда тот рассказывал историю клочка земли, на котором обосновался психинтернат, — и теперь не смог точно вспомнить ни цвет глаз, ни какие были у него усы, ни родинку; вместо лица возникало какое-то нечеткое бледное пятно.

Такое лицо, вдруг подумал Аверин, у Гаджиева сейчас — там, в могиле. Его передернуло; он двинул рукой и в ужасе ощутил, как что-то скользнуло по запястью. Оттолкнув непроницаемую упругую тьму, он соскочил на пол. Несколько минут простоял, убеждая себя, что померещилось, и как бы вторым планом продолжал думать о Гаджиеве. Пришла мысль, что Гаджиев, должно быть, умер от удушья — опухоль сдавила горло, перекрыла ход воздуху...

Галстук! Аверин вспомнил о галстуке — ну да, это галстука коснулась рука! Он нашарил галстук, засунул под подушку и лег. Едва прикрыл глаза, как сразу его вынесло на границу яви и сна — явь была черной, ибо черным был окружающий его воздух комнаты, а сон наползал ослепительным, в многочисленных бликах квадратом. Аверин различил, что квадрат сложен из геометрически правильных фигур, соединенных под разными углами, и среди них не только светлые, покрытые серебряной фольгой, но и черные, тоже блестящие. При этом он понимал, что всего лишь просто засыпает в темной комнате без окон.

Блестящая поверхность приближалась. Аверин увидел трепещущие бликующие полоски в местах, где сходились фигуры, — это были галстуки, покрытые специальной краской. Вспомнился состав краски — длинная формула, которую необходимо произнести, чтобы в квадрате открылся проход. Аверин стал твердить ее вслух, опасаясь забыть или напутать что-то, — ведь забыл же он, почему ему нужно быть по ту сторону сверкающей плоскости. Что без этого не обойтись, было ясно, но — почему?