Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович - Страница 96

— Ты поплачь, поплачь, — сказала Наташа, не высвобождая руки.

Он выругался — хрипло, пустив петуха, — и ослабил хватку...

К вечеру боль как бы отстранилась от него, болеть не перестало, но с ней, такой, вполне можно было сосуществовать. После чая решили выйти на балкон подышать свежим воздухом. Наташа принесла пальто, накинула ему на плечи. Конец февраля выдался необычайно теплым, стучала капель. По низкому звездному небу спешил спутник.

— Есть там жизнь, а? — подняв глаза кверху, сказал Юрий Сергеевич. — На днях один писатель по телевизору выступал. Ежели прилетят, говорит, пусть носа не суют дальше Плутона, сидят там и ждут, пока мы на встречу не явимся, а не явимся, пускай убираются восвояси и прилетают снова, когда мы дозреем до такого общения. Ты знаешь, я с ним согласился. А потом подумал: они тоже люди, раз долетели. Ну другие они, ну крылья у них или там коленки вовнутрь... Не верю, что они нас в микроскоп разглядывать станут. Вот представь: человечество должно погибнуть, а они могут помочь, спасти. Или пусть даже не все человечество, а один человек. Неужели отказаться?

Он не ждал ответа, но Наташа съежилась — плохо понимала его и боялась сказать невпопад. Юрий Сергеевич собрался и — как выдохнул:

— Как ты думаешь, сколько мне осталось? Месяц? Полгода? Если в начальной стадии, каждого третьего спасают. Но пока каждого первого научатся... А они, может быть, уже изобрели что-то против этого, ну там какую-нибудь перестройку молекулярной структуры... Представляешь? Прилетают, всем больным по укольчику пониже спины и гуляй губерния...

Жалкая вышла шутка. Он понял это и растерянно замолчал. Наташа заплакала беззвучно. Так и стояли без слои, пока не поднялся ветер.

Ночью, лежа в постели, Юрий Сергеевич опять вспомнил о йогах, потом перескочил на кришнаитов — сын впечатлил его рассказом, как поют кришнаиты в столичных подземных переходах непонятные заклинания и бьют в бубны. Черт-те что! Откуда все это повылазило?! К йогам он относился уважительно, а неведомые кришнаиты, поскольку тоже происходили из Индии, казались ему этакими ревизионистами от йоги.

Дались ему кришнаиты! Снова он заслонялся всякой мурой от главного и страшного. Надо посмотрен, энциклопедию, решил он. Поднялся, стараясь держаться прямо. Левый тапочек соскочил с ноги под кровать, он не полез за ним — опасался согнуться. В темноте нужный том угадался не сразу, он прижал прохладную книгу к животу, где спала, свернувшись в тяжелый клубок, медуза, и, припадая на босую ногу, прошел на кухню. «Кришну — воплощение Вишну», — прочел он. Энциклопедия напоминала Штирлица на допросе. Юрий Сергеевич улыбнулся своей шутке, обрадовался, как бы взглянув со стороны, что шутит и, значит, не сдается. Вернулся в комнату, потоптался у полок, размышляя, не поискать ли, что пишут о Вишну, но почувствовал усталость. Лег.

Господи, как бессонные ночи похожи одна на другую! Вишну-Кришну-Христос-Иегова! Усмехнулся: уходит прана из меня, уходит — за боженькой не спрятаться. Рак! Мерзкое слово!

Он нарушил табу, лежащее на имени боли, и сразу опомнился, но — поздно. Страх высыпал на ладонях мелкими капельками пота. Он вытер руки о простыню, замер, как в ожидании неминуемой кары, — перестал существовать, воплотившись в ожидание.

И боль отозвалась, возникла ноющей точкой. Ожидание не помогло, Юрий Сергеевич все равно не сумел подготовиться. Боль застала его врасплох, и он не успел ничего подумать, не успел вздохнуть, прежде чем стремительные качели боли понесли его вниз. Он подтянул колени к подбородку, группируясь в падении, и толкнул Наташу — он совсем забыл про нее. Наташа тревожно приподняла голову: «Что?! Что, Юра??» Он сделал вид, что спит. От ноющей точки пошли круги — завертелось щупальце-циркуль со скальпелем вместо грифеля. Он сжал зубы, закаменел весь. Терпел в надежде, что Наташа опять заснет. Но открыл глаза и увидел: она, все так же приподнявшись над подушкой, смотрит на него...

Он настоял обойтись без «скорой», наглотался таблеток. К середине ночи боль отпустила, он заснул и проснулся, когда уже посветлело. Взглянул на паутину тополиных ветвей за окном. Слабость была такая, что не поднять руки. Он нащупал место, где затаилась медуза, она тут же ответила, зашевелилась под пальцами.

Все-таки он заставил себя встать, умылся по многолетней привычке холодной водой. Уперся руками в овальное Наташино зеркало, постоял, изучая белый налет на языке. Потом смотрел, как испаряются на зеркале отпечатки пальцев. Уходит прана, уходит... Услышал шорох за дверью ванной, понял: это Наташа, обеспокоенная его долгим отсутствием. Показалось, что слышит ее дыхание. Резко отодвинул задвижку, ударил ее дверью. Вышло непроизвольно, но сожаления не испытал.

— Готовь завтрак, — сказал Наташе. — Я за молоком.

Наташа хотела возразить, но натолкнулась на его глаза и сказала только:

— Сметаны купи.

— Развесной или в банках?

— В банках. Она без очереди.

Осторожно, не делая лишних движений, он оделся, с улыбкой махнул рукой Наташе: дескать, пошел. Магазин был внизу, в его же доме. Спускался по лестнице размеренно, не спеша. Приостановился, посмотрел в запыленное подъездное окошко на бетонные скелеты цехов, строительство которых министерским генералом курирует сын. Вышел на улицу, вздохнул полной грудью. Отлично придумали йоги: человек — часть Великого Духа, человек — часть Великого Разума, человек — часть Великой Человечности. Раствориться в Космосе, чтобы самому стать Космосом. Человек — растворимый кофе. Человеки в зернах. Человеки в порошках. Лечиться тебе надо, Юрий Сергеевич! Искривил рот подобием улыбки: поздно лечиться...

Вот! Вот что он обязательно должен успеть: прописать у себя Наташу. Это же первое должно было прийти ему в голову, почему он спохватился только сейчас? Решено: он вернется домой и поведет ее в загс. Как иначе пропишешь?

Бидоны с развесной сметаной как раз сгружали с машины. Он занял очередь (знал: Наташа предпочитает развесную), прикинул, что есть минут десять, и пошел по улице. Он чувствовал себя вполне сносно, нормально чувствовал. Тяжесть ощущалась возле солнечного сплетения, но это не мешало. Он прошагал квартал, из-за домов выползла привокзальная площадь. Черт с ней, с очередью! Главное, боль утихла. Он решил дойти до вокзала: на платформе в киоске иногда бывали московские сигареты, наверное, киоскерша имела в горторге блат.

Юрий Сергеевич купил пачку «Явы». Нс торопясь, закурил, вдохнул вместе с дымом резкий запах креозота. Две женщины в желтых куртках ковыряли лопатами кучу гравия. Металлический голос звал в контору по громкой связи какую-то Надю. Степенно каркали вороны на столбе. Пыхтел паровоз. Господи, как хочется жить! Как жить хочется! Господи, Боже ты мой, если ты есть! Сделай так, чтобы я не умер! Что тебе стоит, Господи?! Я никому не делал зла. Я старался жить с пользой. Я не ловчил, не подставлял других. Я не был трусом. Я не боялся смерти. Дай дожить до срока. Дай дожить, не опускаясь до страха перед ней. Не унижай меня, Господи! А после — как оборви! После — оборви и забудь! Ну сделай же что-нибудь, Господи!

...Старая неопрятная птица неловко, чуть ли не на брюхо, шлепнулась рядом с Юрием Сергеевичем, оценила его мудрым глазом и презрительно клюнула кусок черного снега. Он шевельнул ногой. Птица провела крылом по его ботинку, грузно взлетела на край переполненной урны. Ботинки, когда примерял осенью, жали. Разносишь, сказала Наташа. Хорошие ботинки, австрийские — подарок сына. Надо носки потоньше, чтобы не терли.

Удивительно: он забыл про боль. И слабость исчезла. Только во рту ощущался солоноватый привкус, будто кровоточит десна. Он сплюнул на рельсы. Вспомнил, как год назад в это же время — зима морозила покрепче нынешнего — ездили с Наташей кататься на лыжах. Как по заказу, подгадав к воспоминанию, вскрикнула электричка и, прогнав перед собой волну воздуха, остановилась у платформы.

Юрий Сергеевич выслушал объявление машиниста и, когда двери уже начали закрываться, с необъяснимой для его положения живостью рванулся вперед и успел — только край пальто оказался зажат. Куда? Зачем? Он не знал, но, когда угар поступка прошел, не почувствовал сожаления. Он был чрезвычайно доволен собой. Он — ехал! Захотел и поехал! Боль, возникшая в миг, когда за спиной захлопнулись двери, не помешала его торжеству.