Патриот. Смута. Том 13 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 10

Дьявол! И вправду их атакуют.

Решение пришло быстро, само собой родилось в голове.

— Живо! К Порыцкому! Пусть берет своих гусар и идет к лагерю. Пусть собирает всех, кого встретит на пути. Русские не могли послать туда слишком много. Это малый отряд. Разбить, убить всех. Не щадить никого. Головы их на пики, в назидание. Живо!

Вестовой дернулся и мигом отправился исполнять приказ.

Жолкевский же повернулся к хорунжему. Он знал его давно. Это был славный шляхтич, достойный носить знамя его рода.

— Труби атаку. Мы идем на русских.

Но даже такой человек, как знаменосец, удивился его словам.

— Пан гетман, там же… Возы. Пехота еще…

— Увидев, что я иду в атаку, вся шляхта воодушевится в едином порыве. Мы прорвем этот чертов вагенбург и убьем царика. И на этом все это закончится. Труби!

Хорунжий больше не сомневался, он поднял горн к губам и выдул лихую мелодию, призывающую к атаке. Застоявшиеся кони двинулись шагом и очень быстро перешли на рысь.

Жолкевский вел их и видел, как впереди, те кто выходил из боя, отступали, собирались, воодушевились и бросались вновь на русские укрепления.

Даже если не прорвут они, мы своими пиками расчистим проход пехоты. Потери будут. Но это путь к победе.

Я всматривался в происходящее. Мои бойцы сковали фланги последнего резерва Жолкевского. У него больше не было сил. Основные части конницы сейчас совершали неспешный маневр за холмом. Часть осталась, чтобы поддержать пехоту, замершую в редутах и ждущую удара кавалерии. Та неслась на нее по полю.

Часть двигалась к нам, чтобы поддержать в случае прорыва.

Ну а основные силы заходили к позициям Голицыных, чтобы лихим ударом на узком фронте пробить ту «заплатку» из изрядно побитой ляшской полутысячи и окружить остатки. Не дать отступить в лагерь, собраться где-то еще для нового удара.

Вмиг для войска Речи Посполитой все переменилось.

И тут я услышал протяжный призывный гул.

Жолкевский обезумел, что ли? Он сам повел центральную часть своего воинства, тех кто остался лично верен ему, на приступ. Но это возымело некоторую роль. Его люди, те, что уже потеряли всякую надежду взять наш гуляй-город и отступали от него, перестраивались. Раз сам гетман идет в бой, то и они, отважные шляхтичи, поддержат эту атаку. Чего бы им это не стоило.

Поляки были хорошими, опытными воинами. Самоотверженными и честолюбивыми. Они решили рискнуть всем, что только у них было. Ринулись в атаку.

Победа или смерть.

А силы казаков Межакова и поддерживающих их людей Шереметева, иссякали. Да, они отбили, почти отбросили врага. И на этом крепилась их вера в победу. Они видели, лях отступает. Но тут все стало резко меняться.

С новой силой израненный враг навалился на наши порядки. А мои бойцы, утомленные долгим, напряженным кровопролитным боем, попятились.

Черт!

Подмога шла, но справятся ли мои конные сотни с ударом хоть и малого числа, но все же самой отборной гусарской конницы?

Богдан тоже смотрел на все происходящее.

— Надо отойти. Встретим их в поле. — Процедил он.

— Это плохой план, казак. — Я покачал головой. — Чем больше скорость они наберут, тем хуже нам.

— И то верно. — Процедил он. — Что прикажешь, господарь.

— Держимся у гуляй — города.

В этот момент один из возов опрокинули. Лихой рык, полузвериный вой огласил поле боя. Это была радость шляхты, которая умудрилась каким-то нечеловеческим усилием разорвать цепи и продавить, используя рычаги, опрокинуть воз. Еще на одном завязалась тяжелая битва. Несколько ляхов перемахнули, перебрались на нашу сторону, схлестнулись с защитниками.

Дело принимало серьезный оборот.

Слишком силен напор, и нет, пока нет резерва.

Все это сейчас превратится в настоящую мешанину боя всех против всех. Где теряется всякое управление. Люди, объединяясь группами, не формируя строй, будут биться с врагом. Терзать его. У нас же нет еще одной линии укреплений. И несмотря на то, что скоро моя конница пойдет в тыл Жолкевскому, его основной последний ударный кулак сейчас прорвет оборону гуляй — города.

— Знамя! Пантелей! Верни знамя! — Заорал я, отдавая приказ.

Мой богатырь сражался у того воза, которым они с казаками смогли перегородить место первого прорыва. Он не очень слышал, и не очень понимал что творится. Удерживал. Давил, прикрывал. По факту он стал там эдакой «щеколдой», которая не давала вновь проломить брешь в обороне именно в том месте.

Значит надо делать все самому.

Я замахал руками. Парнишка, что носился за задними рядами остатков обороны гуляй — города, рванулся ко мне.

— Отходим к храму. Собираем там людей! — Выкрикнул я, указывая ему направление. — Давай!

Он конным понесся туда.

Мы же малым отрядом, пешком, тоже двинулись туда, вслед. Богдан, Абдулла и четыре человека, оставшихся от десятка Афанасия Крюкова. По пути, все отчетливее понимая, что гуляй — городу конец, я увлекал за собой все еще сражающихся бойцов.

Иного варианта нет. Если оборона прорвана, нужно сохранить людей. Храм стенами прикроет нас. По факту мы будем держаться двумя флангами гуляй — города, ну а центр, центр будет прорван и некоторое количество гусар сейчас выйдет на вершину холма.

Как их останавливать?

Бить по флангам. Иного варианта нет.

Мы добрались до остатков второго храма в монастырском комплексе. Бой за первый был выигран, там шляхту и жолнеров потеснили благодаря паре конных сотен, присланных Голицыным.

Я сам перехватил у вестового знамя, велел скакать как раз туда, дать приказ, что как только ляхи прорвутся, а это было уже вот-вот, выждать и ударить во фланг. По факту мы сейчас собирали силы по бокам от образовавшегося прорыва на небольшом участке, на самой вершине холма. Снизу от госпиталя к нам неспешно шла подмога. А шляхта уже почти выдавила нас с гуляй-города.

Жолкевский небось уже праздновал победу. Только вот…

Я криво улыбнулся, все было не так.

Осмотрелся, приметил своего, стоящего тут подле храма скакуна. Люди все прибывали. Отходили те, кто сражался, а сам гуляй — город наполнялся ляхами. Они спешно расцепляли его, разбирали, расталкивали, освобождали проходы для гусар. Но, не смотрели по сторонам, некогда им было.

Часть моих людей отступала к храмам, часть чуть ниже, кто мог, укрылись за несколькими возами со стрелами и копьями.

Миг передышки, ни звона сабель, ни выстрелов. Только стоны, крики, громкие приказы и ругань разбирающих, расцепляющих возы. Гул труб и из-за гуляй — города стала появляться по два-три всадника гусарская конница.

Мы замерли.

План был в том, чтобы ударить и не дать им разогнаться. Их не так много, а нам выиграть всего лишь несколько минут до подхода конницы. Вынудить часть их развернуться. Все тоже самое, что сейчас делали французские рейтары и старик Голицын на другом склоне холма.

Растянуть, размотать, истощить и бить малое число большим. Желательно еще и заходя со всех сторон, окружая.

Я взлетел в седло. Мои бойцы из охраны, а также телохранители, тоже поднимались на коней. Нашелся Пантелей. Я передал ему знамя. Богдан озирался, готовился к атаке. А гусар становилось все больше. Они прямо флангом своим выходили на нас. Прикрывала их совершенно разрозненная и вымотанная пехота. Такая же, как и собравшиеся вокруг меня казаки и дворяне московских сотен Шереметева.

Только вот мои люди с толком использовали передышку. Ляхи разбирали гуляй город, а мы перестроились и зарядили свои аркебузы.

— Пали! — Выкрикнул я, сам вскинул аркебузу и разрядил ее.

Вновь нас покрыло целое облако дыма. Гремели выстрелы от возов, что размещались ниже холма, летели стрелы. Мы били всем, что у нас было. По пехоте, спешившимся и оставшимся немногочисленными, конным бойцам казацких хоругвь и гусарам.

Взревела труба и хоругвь стала разворачиваться, чтобы противостоять нам всем сразу. И по флангам, и по центру.