Император двух миров (СИ) - Горин Александр - Страница 43

Давление Ирии обрушилось, как только я только я вылез из реки. Эфирное тело сразу начало расползаться в разные стороны, энергия стала утекать. Сознание поплыло, мысли потеряли чёткость, реальность вокруг стала терять цвета, границы, плотность. Камни подо мной казались мягкими, небо — близким, река — тихой, и я хотел просто лежать и смотреть, как мир растворяется и тает.

Стабилизатор. Я посмотрел на пояс. Коробочка Виолы, которая всю дорогу держала меня в узде, была тёмной. Экран потух, полоски не горели, пластик внутри запотел — вода сделала своё дело. Прибор сдох.

— Твою Виолу… — прошептал я.

Если сейчас не взять себя в руки, через несколько минут меня здесь просто размажет. Я закрыл глаза и сосредоточился на ментальном теле, потом на астральном и эфирном.

А потом я собрал всё воедино. Не знаю, как это объяснить. Я просто представил, что моё тело — это не мышцы и кости, а стальной прут, который нельзя согнуть, сломать, расплавить. Я представил, что эфирка не течёт из меня, а держится во мне, цепляется, впивается в каждую клетку. Я — это я, и никто, даже сама Ирия, не имеет права меня растворять.

Камень‑гармонизатор завибрировал в кармане — каким-то образом я его не потерял — и тёплая волна прошла от бедра до головы, и давление чуть отпустило. Я задышал ровнее, запустил руку в карман и схватился за камень. Он слабо откликнулся, а я ухватился за эту связь, как утопающий за соломинку.

Потом я перевернулся на бок, поднялся на четвереньки, чувствуя, как каждое движение даётся через боль, через дрожь, через желание просто лечь и больше не вставать.

Ириец лежал на спине, широко раскинув руки. Я подполз к нему, запрокинул голову, открыл рот и стал делать искусственное дыхание.

Раз. Воздух ушёл в его лёгкие, я почувствовал, как поднялась грудная клетка — чуть-чуть, едва заметно, но поднялась. Значит, ещё не всё потеряно.

Второй. Голова кружилась, в ушах шумело, но я продолжал.

Третий.

Давай! Дыши, твою дивизию! Ты же ириец, ты тут из воздуха клинки делаешь, из ничего тварей материализуешь, в голове картинки показываешь. Неужели ты не можешь просто взять и задышать?

Я нажал на грудину. Раз, два, три, четыре, пять. Считал про себя, как на тренировке, когда отрабатывал приёмы первой помощи. Только тогда это был манекен, резиновая кукла, а сейчас под моими руками был живой человек.

Дыши! Дыши! Дыши!

Снова вдох. Снова нажатия.

Давление Ирии снова навалилось — стоило мне на секунду отвлечься, оно было тут как тут. Оно ждало, когда я сдамся, когда упаду, когда перестану бороться. Но я не сдамся! Я не сдамся, слышишь⁈

Я влил в ирийца энергию. Я перелил в него всё, что у меня было. А потом, в такт нажатиям и дыханию, стал вколачивать в него мысли: дыши! живи!

Ириец вздрогнул.

Сначала я подумал, что мне показалось — что это мои руки трясутся, или сердце так колотится, что передаётся на его грудную клетку. Но потом он вздрогнул снова — глубоко, всем телом, как будто внутри него что-то щёлкнуло и включилось.

Он закашлял, выплевывая мутную воду. Захрипел, давясь, его тело выгибалось и руки хватались за камни.

Я откинулся назад, падая на пятую точку, потому что сил стоять на коленях уже не было. И тут же упал на спину, потому что, как оказалось, сил сидеть у меня не осталось тоже.

Всё-таки это давление Ирии слишком сильное. Я закрыл глаза, чувствуя, как моё сознание уплывает куда-то далеко-далеко.

И тут в моей голове появились цветные, движущиеся картинки.

Горные вершины в лучах рассвета. Снег на них был фиолетово-розовым, как сахарная вата, воздух прозрачный, холодный, и мне казалось, что я чувствую этот ветер, который дул с высоты, — чистый и свежий. Красиво то как!

Горные вершины сменились озером в кратере вулкана. Вода в нём была прозрачной, как слеза, и такой спокойной, что в ней без искажений отражалось небо, солнце, облака. На дне лежали камни, светящиеся мягким золотым светом, и они пульсировали в такт чему-то древнему и вечному.

А потом я увидел лес, где деревья светились изнутри живым светом, который тёк по стволам, переливался в листьях. Я слышал, как поют эти деревья — низко, глубоко, и в этом пении не было слов, но было что-то такое, от чего сжималось сердце и хотелось плакать.

И самая долгая картинка — небо над Ирией, усыпанное звёздами. Я никогда не видел столько звёзд. В моём мире они были тусклыми, далёкими, их застилал смог и огни города. А здесь они горели, как сотни тысяч маленьких солнц, и Млечный Путь был разлит по небу серебристой рекой, в которой можно было утонуть, если смотреть слишком долго.

Красота. Чистая, настоящая, без примеси. Без боли, без этой вечной борьбы за жизнь.

И мне стало легче. Я почувствовал это сразу. Как будто кто-то снял с плеч бетонную плиту, разжал тиски на висках и разрешил лёгким дышать на полную. Давление отступило, мир перестал расползаться по швам, краски вернулись — яркие, насыщенные, настоящие. Я снова был здесь, я снова был в своём теле, и я дышал. Дышал полной грудью, как не дышал, кажется, с того самого момента, как шагнул в фиолетовое марево Зоны.

Я повернул голову в сторону ирийца: тот лежал на боку и смотрел на меня. Поймал мой взгляд и тепло улыбнулся. Это он послал мне живительные картинки!

— Спасибо, друг, — прошептал я ему и он в ответ чуть кивнул.

Я снова посмотрел на фиолетовое небо и белые облака. Внутри меня что‑то щёлкнуло и перестроилось — это было как если бы ты всю жизнь ездил на разбитой машине, а потом вдруг пересел на новую и быструю, у которой двигатель работал не с перебоями, а ровно и мощно.

Вот оно что. Вот, значит, как это работало. Созерцание красоты поднимает вибрации.

Я вспомнил, как Виола говорила про эфирное, астральное, ментальное тела, про давление Ирии, про стабилизаторы, которые не дают сойти с ума. Но она не сказала главного — что красота — это тоже оружие. Или защита. Или лекарство. Или всё сразу.

Чем выше вибрации, тем легче тело переносило давление Ирии. А красота, настоящая, чистая красота, поднимала их лучше всего.

Красота — оружие. И защита. И лекарство. И всё сразу.

Я лежал на мокрых камнях, смотрел на фиолетовое небо Ирии, на серебристые скалы, на воду, которая блестела в лучах заходящего солнца, и чувствовал, как внутри всё встаёт на свои места.

Я вспомнил себя в моём мире в те моменты, когда что-то шло не так и на душе было погано. Тогда я выходил на улицу, садился в машину и ехал. Куда? Неважно. За город, в лес, к реке, в парк, где были старые липы, посаженные ещё при царе.

Я бродил по безлюдным дорожкам, смотрел на воду, на деревья, на небо, и дышал. Просто дышал. И странное дело — мысли приходили в порядок, энергия возвращалась, негативные мысли и эмоции уходили. Мир переставал быть врагом и становился просто миром, в котором можно жить, работать, побеждать.

Я никогда не задумывался, почему так происходит. Списывал на отдых, на смену обстановки, на то, что просто нужно иногда выключаться. А теперь понимал — это работало на уровне тела, на уровне энергий, которые я тогда не чувствовал, но которые всегда были. Я поднимал вибрации, сам того не зная. Гулял по парку, смотрел на закат, слушал ветер в листве — и мои поля выравнивались, набирали силу, становились плотнее, чище.

А здесь, в Ирии, всё на максималках.

То, что в моём мире давало восстановление после тяжёлого дня, здесь могло спасти жизнь. Или убить, если вместо красоты смотреть на страх, на грязь, на чужие кошмары, которые материализуются в тварей. Я вспомнил истерику Захара, когда он накрутил себя обидами и отчаянием, и над ним нависло чёрное облако. Он смотрел внутрь себя, в свои страхи, в свою злость — и они стали реальными.

А ириец в тот же миг показал мне красоту. Не случайно — он знал, что мне нужно, и дал мне это.

Ну что ж.

Красота — оружие, защита и лекарство. Я запомню. И буду использовать.

Ириец приподнялся на локте, тяжело и хрипло дыша. Его глаза больше не были мутными — в них возвращалась та самая холодная, спокойная сила, которая умела материализовывать клинки.