Подснежники (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 11

— Я с такой жрачки ноги здесь протяну, — скривился Паша Молоток. — Слышь, Костян, а почему здесь телок нет?

Ему ответил Цезарь:

— Фемины питаются отдельно и у них обслуживающий персонал другой.

— А чё не здесь? Всяко интересней было бы, — Паша вздохнул и как-то тоскливо посмотрел на старшую медсестру, которая, похоже, из столовой не вылезала.

— Ты сделал? — спросил у Молотка.

Он, не отвлекаясь от еды, сказал:

— Уже. В кармане пошарь, — и продолжил закидывать в рот картофельное пюре — вот прямо как уголь в топку паровоза.

И тут же прошел к раздаче, бухнул тарелку на полочку в окошке для грязной посуды и следом сунул руку туда же.

Дальше все было предсказуемо: в окно тут же вылетел повар в поварском колпаке и с поварешкой.

— Значит так, козлина, слушай сюда внимательно. Завтрак — в семь утра. Рис и рыба. Второй завтрак в десять — рис и курица. Третий завтрак…

Всего приемов пищи у Барбоса оказалось шесть. Надеюсь, что повар порадовался хотя бы тому, что меню Паша затребовал непритязательное.

Но нет, начальства повар боялся еще больше, чем Барбоса.

— Ой да вы знаете, да вы понимаете, меню — это утверждается министерством… — заблеял он.

— Сказать тебе, где я твое министерство вертел? — рявкнул Паша.

— А сейчас добавки, — сказал уже спокойно и затолкал повара назад в окошко.

Через пять минут наш стол был накрыт очень прилично. Появилась тарелка с нарезкой копченой колбасы, курица запечная с травами, вполне достойный суп харчо и на десерт булочки.

— Прошу, — пролепетал повар, — это все из офицерского минимума, только для вас.

— Вот это я понимаю, сила есть — ума не надо, — восхитился подошедший Леонид Ильич.

— А я чо? Я лысый чо-ли? — воскликнул за соседним столом Саня-кольчугоносец.

Парень встал, быстро направился к окошку для грязной посуды и зачем-то засунул туда голову.

Силе его легких позавидовал бы Пласидо Доминго. Хотя нет, Пласидо бы вряд ли, но вот Коля Басков точно курил бы в сторонке и рыдал от зависти.

— Ты чо? — орал Саня, прижав руки к лицу. — Козла моего сварили, съели, а мне костью в глаз и кипятком еще в рыло!..

Я сочувствовал Сане, но хохотал вместе со всеми. Почему-то подумал, что смех — тоже своего рода защитная реакция. Помогает не сойти с ума в ситуациях, которые находятся за гранью абсурда. Может, поэтому здесь так много смеются?..

Не смеялись над Саней только Брежнев со своим телохранителем. Заметил, что даже комсомолец-Сталин и Жуков-Папай улыбнулись.

— Садитесь с нами, — спохватился я.

Вскочил, отодвигая стул для Брежнева.

— Не садитесь, а присаживайтесь, — тут же поправил меня Паша Молоток, но Брежнев отказался:

— Благодарю вас, товарищи, но я на диете, — и кивнул в сторону своего свекольного салатика и черного хлеба. — До вечера, — попрощался он и отошел к свекле.

Двери столовой открылись с громким стуком и в дверном проеме образовалась свалка. Наполеоны не могли договориться, кто войдет в пищеблок первым.

Один из Сталиных, который сегодня во время завтрака не проронил ни слова, вдруг сказал:

— «Разума француз не имеет, а если бы имел, то посчитал бы сие для себя величайшим несчастьем»…

Я выпучил глаза.

— Фонвизин?.. — прошептал, не веря своим ушам.

— Нет, патриций Костян, нет не он. Ломоносов. Михаил Васильевич. С Германии сбежал, фемина, на которой его хотели заставить жениться, была… — он помолчал. — Я бы даже от такой сейчас не отказался, — вздохнул и такими печальными, почти собачьими глазами посмотрел в сторону старшей медсестры. — Но патрицианка Лукреция оказалась холодной и недоступной.

— Слышь, батя, тебе бы книжки писать, в натуре, — хохотнул Паша и задал вопрос, который поставил в тупик и меня, и Цезаря:

— Патриций по фене как будет?..

Я задумался, вспоминая фильмы о девяностых. Но помог, как ни странно, тот Сталин, который настоящий. Рабочий повернулся к нам и так спокойно объяснил:

— Патриций — это немного не вор в законе. Чють-чють не хватает. Мало дали или статья не та. А так на смотрящего вполне хватит.

Все Сталины замолчали, уставившись на Сталина-рабочего.

— И щто? Я на каторге с политическими сидел. Со Свердловым в одной хате, — снизошел до объяснения Иосиф Виссарионович. — А на каторге один язык для всех — и для блатных, и для политических. Как бы мы блатным политэкономию и Капитал читали? Приходилось переводить. На… — он улыбнулся, — общегражданский.

— Слушайте, если Ломоносов бежал из Германии, то как он оказался на Алтае? — не унимался я.

— Так же, как эти, — и Цезарь показал вилкой в сторону Наполеонов. — Вместе с лошадьми.

— Вот теперь типа понятно, в натуре. Не, батя, ты прав — лошадей надо в стойло ставить, — умно наморщив лоб, изрек Паша.

Я только вздохнул и решил проигнорировать вопросительный взгляд Цезаря. Завоеватель мира уже прекрасно понял, что Пашины звуки, даже если они построились нечаянно в известный Цезарю звуковой ряд, означают что-то совершенно другое.

— Товарищ Сталин, — обратился я к рабочему-Сталину, — у вас в компании Ломоносов, а вы ученых не можете найти.

— Который из?.. — и Сталин показал трубкой на колоритную компанию за своим столом. — Товарищь Жюков, непорядок! Ви мне доложили, что товарищ Менделеев в карцере? И разве он физик-ядерщик и разбирается в современной электронике? Ви таблицу Менделеева вь щколе учили?

— Я перепутал, прошу прощения, — Жуков вздохнул и на двойников Сталина глянул почти с ненавистью.

А Сталин-рабочий, напротив, все так же смотрел на свою «группу поддержки» с удовольствием, даже любуясь.

Я понизил голос, склонившись к Паше Молотку:

— Барбос, снотворное удалось подрезать? — спросил его, мысленно чертыхнувшись: как потом этот блатной мусор из речи убирать буду?

Воистину, с кем поведешься…

— Огорчаешь, — нахмурился Паша. — По карманам у себя пошарь.

Я сунул руку в карман рубахи и почувствовал, как брови мои поползли вверх и юркнули куда-то к волосам. В кармане у меня лежал мой сотовый и зарядное устройство. Родное.

Паша Молоток понял меня без слов. Ответил, как всегда, в своей манере — лаконично:

— На склад попал…

В другом кармане я обнаружил два блистера с таблетками, уже начатые, но это ничего, это гарантированно нормальное лекарство.

— На всякий случай два взял, — пояснил новый русский, — вдруг еще кому тишина понадобится. Хотя я так могу, — и он покачал кулаком, до которого не то что молотку, кувалде было далеко.

Но здесь в разговор вступил стратег:

— Не советую. Долго. Хотя надежно. Но, квириты, ночь имеет свойство быстро кончаться.

Паша опустил кулак и размял пальцы, с таким хрустом, что кто-то, кто хотел выйти из столовой, заскочил назад и захлопнул плотно двери.

— Давай, братан. Продолжай, — Паша попытался сделать серьезное лицо. -Сорян, типа ржу сегодня весь день.

— Ты там никакими, — я пошуршал блистерами в кармане, — не закинулся?

— Не, я в завязке, — сообщил Паша. — Спортсмен. Разрядник. У меня режим, — и он встал в боксерскую стойку.

— Квириты, я понял! Квирит Молоток — гладиатор! — обрадовался Цезарь, а я едва не взвыл: заткнутся они когда-нибудь?

— Ага, точняк, Спартак — чемпион, в натуре, — опять заржал Паша.

Мысленно сосчитал до десяти, взял себя в руки и продолжил:

— Майор Сорока… он в отличии других чекистов, очень любвеобильный товарищ, — сообщил я сополатникам… или, правильнее, сокамерникам?

— Я еще в магазине заметил, как он продавщицей Валей переглядывается. А здесь утром видел, как Сорока в лифте старшую медсестру зажимал…

— Может, она его?.. — усомнился Цезарь, а новый русский опять заржал.

Паша вообще был смешливым человеком. Смеялся он громко, и смех действительно напоминал ржание коня.

— Ладно, пацаны, погребли в больничку, в палате побазарим, — качок встал, собрал недоеденную курицу в пластиковые контейнеры — явно из моего времени, вытащил кармана пакет-майку с логотипом сети «Пятерочка» и первым покинул столовую.