Подснежники (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 15

— Котлы того мусора, который у колонны на ужине сегодня стоял, подойдут? — и он вытащил из бездонного пиджака командирские часы.

Я взял, посмотрел. Отлично — девять часов тридцать минут. Выставил на своем смартфоне время, потом проверил фонарик. Фонарик восхитил Пашу Молотка, но когда я сфотографировал его вместе с Цезарем, и показал фото, бугай был вообще в полном восторге.

— Слушай, продай! — он достал из кармана пачку долларов. — Если мало, я потом, как отсюда выберемся, тебе еще подгоню, — и посмотрел на мой аппарат так, как ребенок смотрит на витрину с игрушками. — Слушай, а че там, в натуре, еще есть?

— Все: калькулятор, конвертер валют, да Паш, до хрена чего есть. Деньги можно переводить, криптовалюта, в магазине расплачиваться, — я встал. — Но тебе это в девяносто шестом на фик не надо. Ты с него не позвонишь, вообще никак и никуда. Тогда и сети на другом протоколе работали. Давайте лучше к делу. Время.

Цезарь осторожно открыл дверь палаты, выглянул и тут же махнул нам рукой:

— Путь свободен и чист, квириты…

Мы вышли в тихий коридор. На посту, за столом, спал санитар, положив голову на стопку медицинских журналов и уютно посапывая. До лифта дошли без приключений. Спустились в подвальное помещение, где нас допрашивали в первый день прибытия сюда.

— О, типа ЧеКа не дремлет! Зырьте, как на массу давят, — Паша заржал, кивнув в сторону открытых дверей, где за столом, вокруг чайника с какао, спали дежурные «люди в черном». Храп стоял такой, что куда Паша Молоток со своими ночными руладами попал.

Мы прошли вглубь подвала, где за парой решеток, на манер тюремных перегородивших коридор, находились несколько камер для особо опасных пациентов. Или по простому — карцеры.

Цезарь посмотрел на три двери и спросил:

— Квириты, а вы знаете, какую открывать?

— Да все откроем, в натуре, — Паша Молоток развернул отмычки веером, выбрал нужные и быстро справился с дверью в первый карцер.

— Паша, давай я сам, хрен знает, кто там за дверью, — я попытался отодвинуть Барбоса, но это было все равно, что двигать слона.

— Ага, зайдешь, прилетит, хрен поймаешь, в натуре. Давай я сам, — он скептически глянул на меня.

Распахнул дверь и выматерился: камера была пустой.

— Типа как в наперстки играть, в натуре! — Барбос посмотрел на две оставшиеся двери и почесал те извилины, что собрались гармошкой на затылке. — И чё, в которой, в натуре? — он вытянул толстый палец и посчитал двери, тыкая то в одну, то в другую:

— Кручу-верчу на***ть хочу. Эта! — и снова начал колдовать отмычками.

Вторая камера оказалась тоже пустой, я посветил фонариком. На стене чем-то коричневым было написано: «Здесь был Вася».

— Варвары, — проворчал Цезарь.

— Вандалы, — одновременно с ним произнес я.

У третьей двери Паша замер.

— Тихо. Слышь, как душевно поют!

Из-за двери послышались звуки гармони и песня:

— Любо братцы, любо, любо братцы жить. С нашим атаманом не приходится тужить…

Барбос быстро открыл дверь и гаркнул:

— Вставайте же, хлопцы, на зов своих братьев! — и, заметив мой удивленный взгляд, пояснил:

— Батина любимая песня, в натуре.

— Ну я же говорил, Нестор Иваныч, дойдут до нас хлопцы. Свобода навсегда! — это произнес человек с внешностью идейного бухарика.

— Но пасаран! — поприветствовал я, почему-то растерявшись — почти так же, как недавно Паша у Эйнштейна.

— Но пасаран на улице, под любым кустом, если не сможете добежать до отхожего места, — ответил человек в папахе, с волосами, подстриженными под каре и повернулся к нам лицом.

— Патриций Батька, приветствую вас, — Цезарь выступил вперед, — я принес вести от патриция Сталина.

— Цезарь, я тебе много раз говорил, никакой я не патриций, — ответил понтифику Махно. — Я потомственный плебей и пролетарий, и горжусь этим. Причислять меня к привилегированному классу — это оскорбление, были бы мы в Гуляй Поле, я бы знал, что с тобой делать. А сейчас мы с тобой вместе в тюрьме и в оковах, — и он вздохнул.

— Но я имел ввиду, что вы патриций духа, — выкрутился Цезарь.

— Батька Правда, сыграй-ка еще что-нибудь для души, — попросил бухарика Махно.

Тот растянул гармонь и так виртуозно сыграл, что я невольно начал подпевать, не заботясь о правильности текста:

— Белые лезут слева, красные жмут нас справа: черное знамя реет — далеко до финала, — Батька Правда шмыгнул сизым носом и одобрительно подмигнул мне. Играл он, надо сказать, виртуозно.

— Остервенело бьемся, словно в аду, здесь жарко, за мечту да за волю даже жизни не жалко… — подхватил песню Махно. — Чтобы землю всю крестьянам, чтобы фабрики рабочим…

Бухарик-анархист растянул меха и дальше гармонь, казалось, зажила своей жизнью:

— На Дону пожар горит, в Москве советы курвятся, поднимай нас Батька в бой, мы им дадим прищуриться. Конной лавою пройдем, прочешем степь тачанками, чтобы русская земля не проросла поганками, — и, надрывая гармонь и душу, затянул дальше:

— Не нужон нам комиссар, ни ваше благородие, стоят не паханы поля, да дым стоит над родиной… Только дома больше нет, и вся семья расстреляна, вот ответите за все, вы красные да белые…

Махно поднял руку и гармонь, как по приказу, смолкла.

— Откуда наши песни знаешь? — спросил он меня, подозрительно прищурившись. — Идейный? Или так, изображаешь? А, может, ты из ЧК к нам подосланный?

— Патриций… то есть плебей Батька, — заступился за мня Цезарь, — квирит Костян достойный член нашего общества, три дня назад был доставлен вместе с квиритом Молотком и показал себя с самой лучшей стороны. Патриций Сталин нашел способ покинуть это узилище, и сейчас нужно освободить вас и, желательно, пока спрятать.

— Я без ног на тачанке воевал, руки к пулемету прирастали, и я прятаться буду?! — воскликнул Батька Правда, потрясая синими от многолетнего запоя руками. — Здесь у меня ноги есть, но я хочу вернуться назад, туда, где я был без ног, но был свободен!

— Ладно, Правда, давай без агитации, — прервал его пламенную речь Махно. — Так откуда ты наши песни знаешь? — повторил он вопрос.

— А вот, — я отключил фонарик и поставил на телефоне музыку.

Длинный инструментальный проигрыш привел Барбоса в неописуемый восторг.

— Так у тебя там че, и музыкальный центр, типа?! Слышь, Костян, продай, в натуре?! Ну западло у своих крысить, не искушай, мля! Но если там еще и волына запрятана, то не удержусь, подрежу, — и он посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно «подарить» ему мобльник. С трудом сдержался.

— Барбос, да ты пошарь у них на складе, там стопудово таких штук двадцать наберется, — посоветовал ему.

— В натуре, затупил, — расстроился Барбос. — Козлик же из твоего времени. И у него тоже такая приблуда должна быть.

— Даже лучше, Паша, поверь, его айфон на порядок вышемоего Самсунга, — я выдохнул, похвалив себя за находчивость.

Но тут началась песня и Батька Махно поднял руку, прекращая наш разговор.

— Выстрел — и смерть на крыльях спешит, пуля — врагу навстречу летит, сабля — пометит кровушкой поле, битва — да за лучшую долю…

Мы слушали песню и так же на душе стало хорошо, но я невольно позавидовал: жили же люди! И все у них было понятно, кто за что бьется, кто во что верит. А сейчас? Пипл хавает, хавает, и никак нахаваться не может…

— Вот что я думаю, товарищ Цезарь, — произнес Батька Махно, — если выходить отсюда, то выходить всем. Как во время великого отступления из Гуляй Поля. Тогда мы могли уйти на тачанках, бросить обоз, бросить баб, стариков, детей. Степь большая, кто догонит? Но так делать — самому себя проклясть. А целью Деникина тогда было окружить и уничтожить нашу армию…

— Да ты сначала рассказывай, Батька Махно, да по-порядку! — возмутился Батька Правда.

Рассказ Махно был куда ярче, чем все, что я читал в интернете о бое, по сути, давшем шанс Революции, и повернувшем историю. Рассказ небольшой, но приведу его тут полностью…