Подснежники (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 9

Я ошарашенно рассматривал обитателей этого странного места.

Перед дверью, за сдвинутыми в ряд четырьмя столами, восседали Сталины. Помимо того, что остался шестой палате, их было еще с десяток. Но разговаривали они кто как: тут и аканье, и оканье, и тягучий южный говорок. Один вообще говорил с явным прибалтийским акцентом:

— Т-товарис-чи, п-по-п-прос-шу говорить по очереди!

— Смотри-ка, сразу русский язык вспомнил! — сказал один из Сталиных и громко засмеялся. — Товарищ Сталин, вот зачем вы этих прибалтов в нашу дружную, Советскую семью приняли?

— Националист, однако, нехорошо, однако, — буркнул другой Сталин, явно откуда-то с Северов, возможно, даже, с Чукотки.

Товарищу с Чукотки ответил, блин, следующий Сталин, делая упор на «А»:

— тАварищи, нАциАнАлизм — это пережитАк, и мы с ним боремся…

Но его перебил Сталин, сидевший к двери спиной и когда он заговорил, у меня в голове сразу завертелась мелодия песни «Шалом Алейхем»:

— Вот только не надо говорить шаблонными выражениями! Таки здесь у нас у всех одно лицо, и ваши речи, они не красят светлый облик вождя. Таки я имею вам сказать, что не будем делать друг другу нервы. Я таки хочу вернуться в свой родной Биробиджан к тете Саре. И вернуться хочу таки самим собой. Я не могу бесплатно управлять страной, меня товарищ Берия сразу вычислил и отправил сюда. Хорошо, таки не расстрелял. Но я таки не хочу рисковать. Давайте решать, как таки отсюда можно вибраться? Подкупить не получится, персонал тут таки крепкий, — и он с ненавистью посмотрел в сторону старшей медсестры.

— Берия вас с таким выговором скорее всего принял бы за врага народа Троцкого, — хохотнул матерый морской волк, в полосатой тельняшке вместо пижамы, и широких клешах. — И расстрелял бы точно. Я его знаю.

Но моряк осекся, глянув на самого обыкновенного человека, который сидел во главе стола, явно любовался Сталиными, с такой доброй усмешкой, с таким юмором в глазах.

— А ви как дюмаете, товарищ Жюков? Побег возможен?.. — спросил он моряка с таким узнаваемым Сталинским акцентом.

Самый обычный, вполне нормальный мужик, такого можно увидеть на любой остановке утром — человек рабочий, у него смена в семь начинается.

Тот, к кому он обратился, тоже ни в одном глазу не походил на Жукова. Матерый морской волк, с закатанными по локоть рукавами тельняшки, с вытатуированным якорем на запястье, эдакий «Папай» на минималках, ответил «Сталину»:

— Иосиф Виссарионович, пока побег невозможен.

— Почему? Ви Великую Отечественную войну выиграли. Ви фашистов победили, и что, ви не можете найти способ сбежать отсюда? — продолжал спрашивать «рабочий».

Я, глядя на рабочего, попытался представить, какими «колхозницами» предстанут княжна Оболенская и Екатерина Великая…

— Бежать особо некуда, — ответил «матрос». — Это не Кавказ — это Сибирь. Здесь холодно. Ну уйдем мы в тайгу, а что дальше? Сколько продержимся? Мороз, звери, невозможно выйти к людям. Здесь даже партизанить не получится. Нас перестреляют. Здесь еще люди гуманные, вы бы таких как мы без разговоров — к стенке.

Я в этот момент пожалел, что не сильно интересовался историей СССР. Хотя — у нас ее уже преподавали чуть хуже, чем историю древнего мира. Мне «повезло» родиться в девяностом, как раз перед развалом Советского Союза. А фильмов о маршале Жукове не смотрел. Упущение. Нельзя было так увлекаться Шварцнеггером и Брюсом Уиллесом.

— Что застыл, Костян, — поинтересовался новый русский, у которого нервы, как я понял, были из титанового сплава, яйца, видимо, тоже. Абсолютно непрошибаемый тип. Крепче нервы, пожалуй только у девочки-гота.

Он хлопнул меня по плечу и прошел за дальний стол. Сел спиной в угол, набычился и исподлобья окинул взглядом помещение.

— Костян, подгребай сюда, — он махнул мне рукой. — Щас хавчик принесут.

Саня-кольчугоносец и Цезарь с лицом среднестатистического «Васи Пупкина» тоже прошли к нашему столику.

— Ну чё, пацаны, базар такой: вы как хотите, а я отсюда буду делать ноги. По хрену — в тайгу, в Барнаул. Я ту морщину во времени там, или реальности, вскрою зубами. Я так, сука, кильку открывал в сауне — без ножа.

— Я чет не догоняю, где мой козел? — подал голос Саня.

— Да ты вообще не догоняешь, в натуре. Иди вон, пока с Валей Козликом посиди, может отпустит, — и новый русский заржал.

Но тут же нахмурился:

— Здесь реальные пацаны, реальные терки, а ты тут пи***ские темы поднимаешь.

Саня обиженно засопел и пересел к оранжевобородому.

— Думаю, квириты, вени, види, вици здесь не сработают. Доминус Жуков абсолютно правильно сделал стратегический анализ предстоящего мероприятия, — заметил Цезарь.

— Да мне по хрену мороз и тайга. Мне к сыну надо. Родится пацан, а кто его по понятиям воспитает? — и Паша Молоток стукнул по столу кулаком так, что мы с Цезарем едва успели подхватить стол.

— Тут надо головой думать. Мозгами, — заметил я. — Чтобы такое вот случилось… — я сделал круг руками, как если бы пытался обхватить сразу всех попаданцев, — …нужен ученый. Желательно тот, который разбирается в физике.

— Так и знал, что вся беда от этих, образованных, — заметил Паша. — Вот у нас все просто: на общак скинулись, зону подогрели, жен и детей поддержали. У нас к пахану любая баба с базара может подойти. Если беда какая — поможем, поддержим, пробашляем. Мы вон, когда власть скурвилась, всю страну на общаке держали. Тех, кто заводы грабил, отстреливали. Ну типа тех, кто заворовался вообще, в натуре, берегов не видя.

— Ничего, Паша, какие твои годы, — я усмехнулся. — Скоро придут к власти эти, которые заводы на металлолом, а деньги в офшоры, и хана всем паханам. И всем заводам. И всем людям вместо «По квартире к двухтысячному году» будет по ипотеке и куча кредитов, с которыми хрен рассчитаешься. И еще война в довесок, о которой почему-то все скромно молчат.

К нашему столу подошел рабочий с голосом Иосифа Виссарионовича и моряк-Жуков.

— Я услишал ваш разговор, — произнес Сталин, вытащив из кармана трубку. — Что ви имели в виду, когда говорили об ученом?

— Вот именно только то, что сказал, чтобы отсюда выбраться, нужен ученый-физик. Еще желательно хорошего компьютерщика.

— А еще к ним нюжен товарищ Берия, чтобы следил за тем, чтобы товарищи ученые думали правильно, — «рабочий» постучал трубкой по ладони, сунул ее под усы.

Я заметил, как побледнел Жуков при упоминании Берии.

— Их сначала найти надо, а потом уже отслеживать мысли, — я усмехнулся.

— Товарищь Жюков, у нас есть ученые? — спросил Сталин и всем стало понятно, что слова «нет» при этом человеке говорить не стоит.

— Есть. Физик. Ядерщик… — маршал Советского Союза замялся.

— Говорите, товарищь Жюков, — потребовал Сталин.

— С ним невозможно работать, он псих. Он из смирительной рубашки не вылезает, — осторожно обозначил проблему Жуков.

— Дрюгих ученых у меня нет, работайте с этим, — произнес Иосиф Виссарионович фразу, которая в моем времени стала крылатой. Правда, в оригинале он ее сказал Фадееву, когда секретарь Союза Писателей пожаловался, что поэты пьют и не пишут хороших стихов. Даже я ее слышал.

А рабочий-Сталин продолжил речь (по другому это не назовешь):

— Ви посмотрите, товарищи, какие люди здесь собрались! — он обратился ко всем сразу. — Я, Жюков, Цезарь, — он указал трубкой на Васю Пупкина в лавровом венке. — В шестой палате Наполеоны. И когда из карцера выпустят батьку Махно… — а он, нюжно сказать, гениальный тактик. И второго, как его?

— Батьку Правда, — подсказал Жуков. — Он тут всего неделю, а они с Махно уже три попытки побега устроили.

— Тактика только китайским партизанам без привязки к стратегии хорошо удавалась, — к нашему столу подошла старшая медсестра и мне на какой-то миг показалось, что на ее пышных плечах сверкнули поверх белой ткани халата майорские звезды. — Враг наступает — мы отступаем. Враг останавливается — мы тревожим. Враг в замешательстве — мы наносим удары. Враг отступает — мы наступаем, — процитировала она Мао Цзедуна.