Час тьмы - Эрскин Барбара - Страница 8

Только бы Ральф выжил. Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть.

Ее брат погиб двадцать три года назад на другой войне, далеко во Франции. Теперь жителям Суссекса приходилось смотреть, как молодые мужчины умирают здесь, в небе у них над головами. Несправедливо. Как все это несправедливо.

Летчики вскоре привыкли к худой светловолосой девушке в брюках и льняной рубашке и с завязанным на шее или вокруг талии джемпером. Она приезжала на летное поле уже два или три раза, оставляла старый велосипед около одного из ниссеновских бараков[5], которые использовались как жилье для личного состава, или прислоняла к стене старого фермерского дома, где теперь размещалась офицерская казарма. Противогаз болтался на руле, а девушка брала с собой для работы только альбом, мягкий карандаш и уголь или цветные карандаши. Она рисовала самолеты, механиков, летчиков; с военными была приветлива и обменивалась шутками, но продолжала заниматься набросками, не позволяя себе отвлекаться. Консультативный комитет военных художников был очень строг в подборе сотрудников и еще большую строгость проявлял по отношению к женщинам. Эвелин знала: чтобы получить желанное место, следует рисовать рабочих на заводах или храбрых горожан, которые живут под угрозой вторжения, но ее увлекали именно самолеты, и, чтобы конкурировать с художниками-мужчинами и попасть в официальные списки, она должна проявить себя в разы лучше их.

С тех пор как Ральф испросил для нее разрешения делать зарисовки на летном поле, Эви все чаще пропадала в мастерской, которую после ее возвращения из художественной школы они с отцом и братом устроили на чердаке фермерского дома. У Эвелин появилось место, где можно было спокойно порисовать, побыть в одиночестве, а теперь еще и сосредоточиться на работе вдали от суеты фермы. В скате крыши они проделали слуховое окно, сейчас затемненное по вечерам, но со стропил свисали электрические лампочки, питавшиеся от стоящего в сарае генератора, и света было достаточно, чтобы на основе наброска написать картину.

У стены стояли привезенные из школы полотна. В основном портреты, хотя имелись и сельские сюжеты; некоторые были вдохновлены творчеством современных кумиров Эвелин вроде Джона Нэша и Грэма Сазерленда, другие носили более строгие черты ее собственного, явно крепнущего стиля. И еще было много птиц. Первые рисунки изображали в полете тех пернатых, которых она видела над полем фермы, над лесом, морем и любимым Даунсом. Когда она заметила первую эскадрилью истребителей, парящих в тесном строю над фермой и похожих на стаю ласточек, ныряющих за насекомыми на фоне ярко-синего неба, то с увлечением стала рисовать и их.

После восьмикилометровой поездки на велосипеде домой с летного поля девушка утомилась, но это было не оправдание: работы на ферме невпроворот. Эви взлетела в мастерскую, бросила на стол альбом с зарисовками и снова сбежала вниз на кухню. Мать, которая помешивала на плитке суп, подняла взгляд.

– Кажется, сегодня день выдался суматошный, – сказала она с легкой улыбкой.

Рейчел Лукас, высокая крепкая женщина, была неистово предана семье и обожала мужа и обоих детей, что старалась прятать под слоем грубоватого тона и недомолвок. Она никогда бы не призналась, что волнуется о Ральфе, не требовала, чтобы сын присылал ей весточку после каждого воздушного боя, и не выражала опасений по поводу поездок Эви на аэродром в самый разгар военной операции.

– Звонил Эдди. Он приезжает на несколько дней из Лондона и придет на ужин. Папа доит корову.

Эви чмокнула мать в макушку.

– Пойду предложу сменить его. – К ее облегчению, сейчас у них были только две дойные коровы.

– Хорошо бы, дорогая. Он не жалуется, но я знаю, что ему трудно справляться без Ральфа и работников.

– Потому я и здесь, мама. – Эви потянулась за комбинезоном, висевшим на задней стороне двери, и свистнула двум собакам, лежащим на плиточном полу. – Когда приедет Эдди?

Рейчел печально улыбнулась нарочитой небрежности вопроса.

– Ты успеешь помочь отцу.

Эдди Марстон, высокий, слегка сутулый парень двадцати восьми лет, отличался старомодными манерами. У него были темные прямые волосы и серо-зеленые глаза, увеличенные очками в тонкой металлической оправе. Его родители соседствовали с Лукасами – ферма Марстона-старшего граничила с их землей на востоке. Тем не менее Эдди не проявлял интереса к сельскому хозяйству и предпочел переложить управление фермой на плечи двух сестер и бригад Земледельческой армии[6]. В войска его не призвали по состоянию здоровья – после перенесенной в детстве кори у Эдди испортилось зрение, – а вместо этого назначили на службу в Министерство информации. Все знали, что он неравнодушен к Эви, которая была почти на десять лет моложе. Ее отношение к нему не выражалось так ясно. Ей нравилось проводить с Эдди время, и его внимание ей льстило. Эви была не прочь пофлиртовать с ним, но о глубоких чувствах пока не думала.

Сидя рядом на кухне, они ждали, когда Рейчел нальет всем супа. Эдди шарил глазами по столу и вдруг удивил Эви вопросом:

– Помнишь, я обещал показать твои рисунки другу в Чичестере?

Девушка быстро подняла глаза. Она не хотела расставаться со своими работами, но Эдди умел быть очень убедительным.

– Ему понравилось. И, кажется, у него есть потенциальный покупатель. Я договорился, чтобы их поместили в рамки и вычли стоимость обрамления из вырученной суммы.

Отец Эви слегка прищурил глаза, через стол наблюдая за Эдди. Соседский сын стал слишком частым гостем у них в доме и вел себя здесь, на вкус фермера, больно уж по-хозяйски.

– Насколько я помню, Эви обещала только подумать насчет продажи своих рисунков. Некоторые из них, если не ошибаюсь, входят в ее учебное портфолио.

– Папа, я сама могу говорить за себя! – сердито воскликнула Эви.

Эдди взял с общей тарелки кусок хлеба и безразлично кивнул.

– Но помни: если передумаешь продавать их, получится некрасиво. Такого рода предложения в самом начале карьеры дорогого стоят. У вашей дочери талант! – улыбнулся он Дадли Лукасу. – Если она хочет добиться успеха в мире искусства – а у нее есть для этого все данные, – нельзя терять времени.

Рейчел встала, излишне порывисто оттолкнув стул.

– Конечно, она справится. У нее хватает целеустремленности, у нашей Эви, но Дадли прав: она сама должна решать. – Она бросила на Эдди из-под ресниц быстрый взгляд, далеко не дружелюбный.

– Что это вы разговариваете про меня так, будто меня здесь нет? – возмутилась Эви. – Я сама могу принимать решения! Я согласна, Эдди. Продай, пожалуйста, рисунки.

Эдди с самодовольной улыбкой откинулся на спинку стула.

– Ты не пожалеешь об этом, солнышко. – С затаенным ликованием он покосился на Дадли.

Уходя, молодой человек воспользовался тем, что родителей нет рядом, и остановил Эви в коридоре.

– Твои картины с аэродрома уже готовы?

Она отрицательно покачала головой.

– Я еще работаю.

– Когда их можно забрать?

– Не знаю. – Девушка замялась. – Командир эскадрильи сказал, что следует соблюдать осторожность. Несмотря на его разрешение, мое пребывание там незаконно.

– Как наши поцелуи? – Эдди положил руки ей на плечи и привлек к себе.

Эви без колебаний уступила. Собственно, ей нравилось целоваться. Это возбуждало и казалось поступком на грани дозволенного. Эдди был намного старше ее и, без сомнения, гораздо искушеннее в любовных делах. Ее неумелое тисканье со студентом, даже «на полную катушку», как выражался один парень с их курса, обернулось глубоким разочарованием, и у нее не хватало опыта в отношениях, чтобы понимать: объятия человека, пусть влюбленного и настойчивого, но ничуть ее не привлекающего, могут сбить с толку. Эдди, крепко стоящий на ногах молодой мужчина приятной наружности, умел себя подать. Правильные черты лица, хорошая кожа и маленькие аккуратные усики придавали ему авторитетный вид, источающий уверенность в себе. Иногда Эви удивлялась, как это согласуется с его уверениями насчет хрупкого здоровья и плохого зрения – он носил очки бо́льшую часть времени, но и без них, кажется, видел вполне прилично, – однако членам медкомиссии лучше знать. К тому же Эдди, без сомнения, мог принести пользу любому подразделению министерства.