Верни нас, папа! Украденная семья (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 45

— Нормально. Я в любых условиях усну, — важно хвастается сын своей выносливостью. И не преувеличивает — он у меня действительно непривередливый. Вдобавок очень пунктуальный. — Мы опаздываем! Надо ещё за формой к бабушке заехать. Не успеем, мамуль!

— Да, конечно. Извини, родной, я совсем забыла, что у тебя тренировка, — спохватившись, смотрю на часы. — Сейчас вызову такси — и поедем.

— Глупости не говори, — Данила осекает меня тоном, не терпящим возражений. — Я вас подброшу. Заодно вещи помогу собрать и перевезти домой, — добавляет безапелляционно, акцентируя на последнем слове.

Улыбнувшись, он по-доброму подмигивает Максу, а тот шутливо отдает честь. Ведут себя как заговорщики, мгновенно разряжая атмосферу.

— Но…

— Жду в машине, — рявкает Богатырев повелительно, чеканным шагом устремившись к выходу.

Пора бы привыкнуть, что никакие мои «но» с этим мужчиной не действуют. Любые попытки сопротивления разбиваются об упертый, напористый характер. Я за это его и полюбила...

— Солдафон, — выдыхаю уже ему в спину.

Он слышит. Оборачивается на пороге и посылает мне теплый взгляд, наполненный светлой грустью.

По глазам читаю, что он помнит нас прежних. А ещё раскаивается и сожалеет, что мы потеряли друг друга.

Я тоже. Очень. Но…

Как же страшно снова обжечься. И проснуться без него в чужой постели.

Глава 28

«Ника под твоей ответственностью. Я не вернусь. Объясни ей все и отвези к матери, как планировали».

Жгучая боль разрывает меня изнутри, как будто я вижу это сообщение прямо сейчас, а не десять лет назад в квартире Луки. Треснувший дисплей его телефона до сих пор стоит перед глазами. Глубокая царапина на моем имени, будто меня вычеркнули из жизни.

Я судорожно сжимаю в руке маленькую старую фотографию и зажмуриваюсь, тщетно пытаясь прогнать врезавшийся в подкорку текст. Воспоминания хлещут по моим нервам, как волны по борту корабля. Мне не выстоять, я захлебываюсь, камнем иду на дно, но слова Дани вырывают меня на поверхность. Я цепляюсь за них, как за спасательный круг.

И дышу... Дышу, как бы ни было больно.

«Я каждый божий день жалею о своем решении, Ника! Думаю о том, как бы все сложилось, если бы я не сел за брата. Лука знал об этом и должен был тебе все объяснить».

Всхлипнув, я раскрываю трясущуюся ладонь. Слёзы срываются с ресниц и падают на смятый квадратик, с которого на меня пристально и сурово смотрит молодой офицер Богатырев. Красивый, опасный и уверенный в себе, как в день нашей встречи.

На судьбоносной военной практике, где мы познакомились, я так перенервничала, что не отдавала себе отчет в своих действиях. Как только за наглым мужчиной, забравшем с собой мое сердце, закрылась дверь, я, словно воровка, вытащила его фотографию из личного дела. Инна не заметила или не придала этому значения, а может, просто сделала вид. Позже в Североморске она грубо подшучивала, что у меня на лице написано, как я от мужика в форме «потекла».

Я краснела, но упрямо молчала. Хранила снимок вплоть до момента, когда Данила исчез. Со злости хотела порвать его и выбросить, но… так и не решилась. Оставила на память, чтобы никогда не забывать глаза предателя. А ещё потому что… не смогла разлюбить.

— Явилась? — пренебрежительно звучит голос матери за спиной.

— Заехала за вещами, — бросаю ледяным тоном, не оборачиваясь.

Стараясь сохранять самообладание, я возвращаю потрепанное фото в шкатулку для драгоценностей, под зеркальце. Здесь же среди прочих украшений — изящное колечко с камушком, которое должно вызывать у меня отвращение, как все, что связано с бывшим супругом. Обручальное я вернула в день развода, а помолвочное Лука не взял. Посмеялся надо мной, как психопат, и предложил сдать его в ломбард, когда «мне с подкидышем жрать нечего будет».

Наверное, следовало бы от него избавиться, но у меня рука не поднялась. Аккуратное, невычурное кольцо мне нравилось больше, чем массивная фамильная обручалка, напоминающая кандалы, но сразу же после свадьбы Лука запретил мне носить его. Сослался на то, что оно слишком дешевое, с искусственным камнем, позорное и совершенно не соответствует статусу семьи Томичей, хотя... сам же и подарил мне его. Наутро после той ночи...

Я никогда не понимала этого человека, а сейчас, когда вскрылся его обман, я в полном замешательстве. Что бы он ко мне ни испытывал, но это не любовь. Какое-то нездоровое, неправильное и перевернутое чувство. Все годы брака Лука видел, как я тоскую по Дане, злился на меня за это, но скрывал правду. Даже после развода не признался.

Он мучил нас обоих. И нашего сына.

— Где мой внук? — летит с претензией.

У меня ноль эмоций. Я морально истощена и опустошена, чтобы реагировать на выпады матери. Размеренными движениями собираю сумку, спрятав в боковой карман документы, сбережения и драгоценности. Опыт семейной жизни с Лукой научил меня всегда иметь финансовую подушку на черный день.

Я больше никому не верю.

— В машине, — бросаю коротко и равнодушно. — У него тренировка, нужно форму найти, — размышляю вслух, окидывая его часть шкафа внимательным взглядом. На полках царит образцовый порядок, к которому Макс приучился сам с раннего возраста. Одежда аккуратно сложена стопочками, и я без труда нахожу спортивные штаны и футболку.

— Ты можешь отвечать нормально? Я всю ночь не спала, переживала, а ты даже трубку взять не соизволила! Что случилось?

— Все хорошо, — не оглядываюсь.

Мать закипает. Я не вижу выражение ее лица, но слышу злое, шумное дыхание и чувствую, как накаляется обстановка в комнате.

— Ты оставила Максима одного? Или, может, он с отцом?

Последний вопрос звучит с оттенком надежды. Из моей груди вырывается горький смешок, а по щеке предательски скатывается слезинка как единственная улика моей уязвимости.

Виновна! Сломана.

Признания Дани меня окончательно добили.

Внутри зияет дыра, которую я тщательно латаю нитями новой реальности.

— Нет, он не один… И не с Лукой.

— С кем?

— Неважно, мам. С надежным человеком.

— Куда собралась? — рявкает она по-родительски грозно, когда я беру тяжелые сумки с вещами и разворачиваюсь к выходу.

Мама преграждает мне путь, уперев руки в бока. В ее глазах плещется целая буря противоречивых эмоций, от негодования до страха. В моих — штиль и пустота.

— Я же предупреждала, мам, что мы с Максом съедем от тебя, если ты продолжишь принимать в доме Луку, — объясняю спокойно. — Вчера ты зашла слишком далеко, когда позволила ему украсть моего сына, и это стало последней каплей. Я больше не могу так рисковать.

— Где вы будете жить?

— В безопасном месте... Ты спрашиваешь, чтобы Луке сообщить?

— С ним нет связи. Ему я тоже звонила, когда тебя искала.

— Вот как? — выпаливаю обреченно, балансируя на грани истерики. Внешне я скала, а внутри бушующее, штормовое море. — Он сломал мне жизнь. Обманывал, унижал, изменял… Официально отказался от сына! Между прочим, от твоего внука! — повышаю тон, но тут же заставляю себя остыть. — Несмотря ни на что, ты продолжаешь нас сводить. Скажи, зачем?

— Лука очень раскаивается. Он любит тебя и хочет сохранить семью, — твердит механически, как робот.

Она так и не научилась признавать свои ошибки. Или действительно продолжает верить этому подонку? После всего, что он сотворил…

— Пусть эти лживые раскаяния Лука засунет себе в задницу, — выплевываю с отвращением. — И свою больную любовь — туда же!

— Дочка, прости, — мама неожиданно обнимает меня, и я теряюсь, выпустив сумки из рук. — Оставайтесь. Здесь ваш дом.

В родительских руках тепло и уютно. Я как побитый котенок после дождя — хочу согреться, но боюсь, что меня опять обидят. Я готова расплакаться, выпустить боль, но сдерживаюсь из последних сил. Лишь скупо обнимаю мать в ответ, поглаживаю по сгорбленной спине — и отстраняюсь.

— Николь, помощь нужна? — доносится из коридора по-армейски четко, строго и в то же время настороженно. — Почему квартира открыта нараспашку? Николь!