Верни нас, папа! Украденная семья (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 63

— Документ посмотри, который я тебе дал, — настаивает Громов, и я осоловевшим взглядом утыкаюсь в помятый мной листок. — Мне было нелегко найти подвязки в сербском роддоме, чтобы перепроверить твои данные, но я чувствовал, что это необходимо. Своей интуиции я привык доверять, она мне не раз жизнь спасала. Правда, от медицины я далек, так что пришлось обратиться за помощью к коллегам бывшей жены. С горем пополам для меня добыли настоящую выписку Максима. Он родился в срок, но Томичу зачем-то потребовалось скрыть этот факт.

Голос Мирона звучит как в вакууме, с трудом пробивается в мое охваченное адским огнем сознание. Текст расплывается перед глазами, цифры скачут, будто издеваясь надо мной.

На доли секунды я отрубаю эмоции, чтобы не сдохнуть. Мозг на автомате подсчитывает сроки с учетом новых вводных. Теперь все сходится.

Сорок одна неделя с нашей первой ночи с Никой. Я всё-таки не успел тогда, один шанс на миллион выстрелил. Она родила мне сына, однако я об этом не узнал.

Никогда бы не узнал, если бы не встретил ее спустя вечность.

— Зачем Луке это нужно было? — хриплю с яростью, чувствуя, как жжется в груди. — Чтобы уничтожить меня. И у него это получилось.

— Поясни, Данила, — отрезает Мирон по-командирски.

— Он забрал мою женщину, моего ребёнка, — продолжаю тихо, как в бреду. — Мою жизнь.

Мутный взгляд снова падает на бумаги, а дальше все словно в тумане.

Бешенство накатывает внезапно, как в тот злополучный день в тюрьме, когда я получил свадебные фотографии Ники. Только сейчас все острее, ярче, больнее.

Смяв листок в кулаке, я резко подскакиваю с места. Выхватываю стул из под себя, с размаха бью им об пол, так что отлетают ножки, и швыряю спинку со сломанным сиденьем в стену. Я готов разгромить весь кабинет, но Громов реагирует быстрее. Оказавшись рядом, он хватает меня за грудки и ощутимо встряхивает, чтобы привести в чувства.

— Я убью его, Мирон! — ору и плююсь ему в лицо, вцепившись руками в запястья.

— Сядешь надолго и своих никогда не увидишь, — стальным тоном предостерегает он, не отпуская меня и не разрывая зрительного контакта.

— А-а-а-р-р-р! — рычу от бессилия. — Уйди!

В сердцах замахиваюсь на Громова, чтобы ударить, но вовремя останавливаюсь. Боевых товарищей не бьют. Я не сопротивляюсь, когда он перехватывает мой кулак, безжалостно выкручивает руку за спину и заламывает меня, как мент преступника.

— У вас все в порядке? — стучит в дверь начальник. — Охрану вызвать? Открывайте!

— Все под контролем, — невозмутимо отзывается Громов, впечатав меня мордой в стол и обездвижив. — У нас осталось пять минут. Разрешите договорить, вы дали слово.

— Четыре минуты!

Шаги отдаляются, в кабинете повисает тишина, в которой раздается наше тяжелое, разъяренное дыхание. Я прижимаюсь щекой к бумагам из Сербии, издаю обреченный смешок и слегка дергаюсь, чтобы встать. Хватка на локте за спиной становится крепче.

— Мать твою, Богатырев, я тебя сейчас оглушу! — цедит Мирон, показывая злость, что бывает крайне редко. — Ты что творишь, идиота кусок! Хочешь гнить за решеткой? Могу организовать.

— Нет, — выдыхаю лихорадочно. — Я все… Отпусти, — расслабляюсь и поднимаю свободную ладонь в знак капитуляции.

Громов держит меня пару секунд для профилактики, после чего берет за шкирку и разворачивает к себе лицом. Поправляет мою одежду, оттряхивает от пыли, слабо ударяет кулаком под дых, и я закашливаюсь.

— Расскажешь, какого хрена тебя так накрыло?

Мирон изучает меня с пониманием, дружески похлопывает по плечу. Отходить не спешит, внимательно следит за моим состоянием, чтобы в случае чего опять скрутить. Но нападать я не собираюсь — перебесился. Пора разум включать.

— Узнал, что у меня сын родился… девять лет назад. Вот, запоздало праздную, — окидываю рукой помещение, останавливаясь на обломках стула. В глазах резь, будто битого стекла насыпали.

Соберись, Богатырев! Рано расклеиваться. Этот бой ещё не закончен.

— Значит, твой? — мгновенно догадывается Мирон, указывая на бумаги.

— Мой.

Голос срывается в глухой скрип. Я падаю на диван, потому что ноги не держат. Все тело ватное, будто не мне принадлежит. Облокотившись о колени, я обхватываю разрывающуюся от боли башку руками.

Раз, два, три…

Выпрямляюсь. Сознание проясняется.

Вдох…

Я верну все, что у меня украли.

Верну свою семью.

— Мирон, нужны юристы, которые помогут запустить процедуру восстановления отцовства. Грамотно, быстро, без лишней бюрократии, — повышаю тон, перекрикивая шум крови в ушах. — С Никой я сам поговорю, хотелось бы прояснить кое-что, — умолкаю задумчиво.

— Понял. Будет сделано. Что-то ещё?

— Вытащи меня, черт возьми, отсюда как можно скорее! Любыми способами! Мне пора домой.

Глава 39

Николь

Я схожу с ума в четырех стенах. В его большом доме, но без него. Заточена за высоким забором с острыми шпилями в окружении охраны, как преступница, и мотаю срок. Если в первые дни я верила, что все быстро решится и Даня вернется, то по прошествии недели моя надежда пошатнулась. Мне хочется помочь ему, но я не знаю, как… Я чувствую себя бесполезной, безвылазно находясь дома. Неизвестность давит гранитной плитой.

— Антон Викторович, есть новости от Данилы? — заглядываю в комнату для охраны, где ужинает наш домашний начбез. — Громов должен был к нему в СИЗО поехать. Он ничего не сообщал вам по итогу?

Мужчина резко подрывается он с места, бросив хлеб и ложку на стол, и вытягивается по струнке. Виновато поморщившись, я легким жестом прошу его присесть. Даня так вымуштровал ребят, что порой я чувствую себя не хозяйкой дома, а главнокомандующей в армии.

— Никак нет, Николь Николаевна! Как будет что-то известно, я сообщу, — заканчивает он рапорт, стоя по стойке "Смирно", и только потом возвращается за стол.

— Спасибо. Приятного аппетита, — посылаю ему добрую улыбку и прикрываю дверь, слыша его глухой смущенный кашель.

Мужики как дети, и даже суровым бывшим военным не помешает немного заботы и нормального человеческого отношения. Тем более Антон Викторович — один из немногих, с кем мне разрешено общаться.

Я точно как в тюрьме.

Мне срочно нужен Даня, иначе я волчицей взвою. Сегодня особенно тяжело — сердце выпрыгивает из груди. Я чувствую, что ему там плохо, но не могу быть рядом с ним.

Вспомнив напутствия Богатырева, я отгоняю от себя деструктивные мысли. Нельзя отчаиваться — мне велено ждать и верить. Но, черт возьми, как же это тяжело!

Я проверяю сына, который сидит в своей комнате за ноутбуком и смотрит в наушниках какую-то документалку по истории флота. Макс проще переносит вынужденные каникулы, самостоятельно нагоняет школьную программу и каждый день деловито спрашивает про Данилу. Когда замечает, что я грущу, то сурово, убедительно чеканит: "Он обещал вернуться, а настоящие офицеры слово держат". Мой маленький мужчина, без него я бы не справилась с этим испытанием.

Улыбнувшись, я тихонько возвращаюсь в гостиную, в сотый раз за день вытираю пыль с начищенных до блеска поверхностей, устремляю взгляд на увядающий букет цветов от Дани, но рука не поднимается его выбросить — так и стоит гербарий в фарфоровой вазе. И простое колечко я не снимаю с безымянного пальца. Все сохраняю в точности, как в тот день, когда Даню забрали в отделение.

— Настюша, я по нему скучаю, — жалуюсь сестре по телефону.

Настя единственная, с кем я могу быть откровенной. Маме я не звоню и на ее вызовы не отвечаю: не хочу, чтобы она знала, что мой любимый "рецидивист" всё-таки оказался за решеткой. Проклиная его, она не предполагала, что ее проклятие заденет и меня. Вместе с Даней будем исцеляться.

— Я очень тебя понимаю, сестренка, но надо потерпеть. Мужчины сами все решат, — уговаривает меня Настя ласково, как ребёнка. — Хочешь, мы с детьми приедем?

— Я всегда вам рада, — вздыхаю. — Но звоню не за этим. Я очень переживаю за Даню, а меня эти хваленые «мужчины» всячески оберегают от информации, — фыркаю обиженно. — Может, Миша что-нибудь знает?