Мальбом: Хоррор-цикл - Смирнов Алексей Константинович - Страница 14

Изо рта Грагана вытекла струйка.

- Оботрите ему губы! - приказала госпожа Граган.

Лакей взял салфетку двумя пальцами и промокнул хозяину рот.

- Сибилла, ешь! - внимание вдовы вновь переключилось на Сибиллу. - Все должно быть съедено до донышка. Потом ты пойдешь гулять с отцом.

Сибилла, хорошо знавшая, чем чреват материнский гнев, принялась хлебать остывающий суп.

- Как - гулять? - спросила она чуть погодя.

Госпожа Граган чинно намазывала на хлеб паштет.

- Очень просто. Побудешь с ним во дворе. Займешься своими играми, а он посидит в шезлонге. На солнышке, - она с усилием сглотнула подступивший ком.

Сибилла снова перестала есть и опустила голову.

- Мама, мне противно, - прошептала она.

Та, против ожидания, не рассердилась.

- Так и должно быть, доча. Мы просто закаляемся, как моржи... в ледяных водах смерти. Ты понимаешь меня?

Сибилла ответила отрицательно.

- Мы жалеем не душу, а тело, - госпожа Граган сочла возможным популярно изложить дух и букву Ритуального Уложения. - Мы горюем не о том, о чем надо, мы печалимся о тленном, потому что главного не увидишь глазами. - Тон ее невольно стал торжественным. - И это отравляет нам жизнь, мы болеем, раскисаем и не справляемся со своими обязанностями. Ведь папе сейчас хорошо. Где он, по-твоему?

- На небе, - быстро ответила Сибилла.

- Правильно, на небе. И ему хорошо, он принят Богом. Так о чем же нам горевать? А мы скорбим. Поэтому государство издает специальные законы, чтобы выучить нас... выучить нас... не расстраиваться. Это как прививка от горя. Тебе ведь делали прививку?

- Это больно, - поежилась Сибилла.

- Зато на всю жизнь. Чувствительно, конечно, - согласилась госпожа Граган, - но больно большей частью от страха. А так, если разобраться, будто комарик ужалил.

Грагана вынесли на солнцепек и усадили в шезлонг, снабдив юбилейной тростью и понурой панамой капустного вида. Слуги со всей подобающей случаю осторожностью спросили, не лучше ли будет поместить господина в тень, но госпожа Граган категорически настояла на яркой песчаной проплешине. Те только перемигнулись, так как им было ясно, что в намерения госпожи входит скорейшее разложение тела, которое позволит сгладить недостачу сроком в купленный месяц.

Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его Душу.

- Потребует щелока - да ради Бога, у меня все наготове, - похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе. - И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.

- Мигом кости-то попрут, - заметила на это кухарка.

- Известное дело, - кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу. - Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.

...Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше - за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.

Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.

- Чокин Хазард, - позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек. - Чокин Хазард, ты там?

Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.

- Мама! - закричала Сибилла.

- Что тебе? - отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган. - Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?

- Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.

- Стыдись! Это же твой отец! Еще полчаса, и можешь возвращаться.

Сибилла ожесточенно пнула мяч и вернулась к качелям.

Ей почудилось, будто внутри Грагана что-то сосредоточенно и отрешенно пробормотало - что-то, погруженное не то в свои, не то в грагановы, не то в ее собственные мысли.

Она прислушалась, но услышала лишь, как гудит шмель.

- Надеюсь, я не должна поддерживать с ним супружеские отношения?

- Это приветствуется, но в обязанность не вменяется, - отвечал Секретарь.

Госпожа Граган положила трубку и повернулась лицом к просторному - на счастье, весьма просторному - супружескому ложу. Граган лежал на левом боку, ватное одеяло доходило ему до ушей. На голове был астрологический, с мелкими звездочками колпак; процедура требовала, чтобы вдова собственноручно готовила усопшего ко сну - жалкому и поверхностному по сравнению с тем, которым спал теперь Граган, и она честно выполнила это требование: с великим трудом стянула одежду и, воротя, но еще не зажимая нос, одела Грагана в полосатую фланелевую пижаму.

В изголовье, повинуясь самоубийственному порыву, госпожа Граган поставила ему графин с крюшоном; домашние тапочки с грязноватыми помпонами притихли на коврике.

Подумав немного, вдова положила рядом с Граганом злополучную книгу. Теперь она уже полностью раскаивалась в своем пристрастии к сомнительной фантастике и, похорони кто Грагана прямо сейчас, не проронила бы ни слезинки.

Госпожа Граган нырнула под отдельное одеяло, сожалея, что не страдает насморком. Воспоминания о прочитанном не отступали, и ей в конце концов пришла в голову мысль отрезать от Грагана какой-нибудь особо неприятный лоскуток и отправить автору с приложением благодарности.

«Поцелуй на ночь, - содрогнулась она. - От этого меня никто не освобождал».

Какое-то время госпожа Граган лежала неподвижно, размышляя над словами Секретаря, который клялся, уходя, что рассовал по углам и щелям микроскопические камеры слежения. Клятвы походили на блеф, советник Ферт разорился бы, надумай он ставить в каждый дом, где лежал покойник, дорогую аппаратуру; впрочем, вдова ничего не знала об истинных финансовых возможностях этой структуры.

«Поцелую», - решилась она.

Граган был холодный, но в этом холоде таилось нечеловеческое тепло.

Госпожа Граган сунула голову под подушку, прижимая к губам надушенный платок.

Секретарь повадился в дом ко вдове; он зачастил будто бы по делу - являлся за полночь с положенными, якобы, проверками. В чужую спальню он входил, как в свою собственную, и столовался почти ежедневно.

За столом он, держа на весу ложку, пускался в разглагольствования.

- Видишь ли, - говорил он, обращаясь к несмышленой и неприязненно глядевшей на него Сибилле, но на деле думая произвести впечатление на вдову. - Видишь ли, мама права. Здоровье нации требует презрения к телу. Вообще, качество человеческой любви таково, что всякая «филия» оказывается гораздо хуже «фобии»... ты понимаешь, что это такое?

Сибилла не понимала и ерзала, тяготясь соседством Грагана, который давно покрылся черными влажными пятнами, распахнул рот и издавал всепроникающий смрад. Он, как и прежде, сидел во главе стола, весь обмякший и лоснящийся, словно нечто сальное распирало его изнутри. С потолка свисали пестрые липучие ленты: было много мух. Мух били с удовольствием. Госпожа Граган, в здоровые времена склонная к мистике, радостно думала, что добивает разнообразных покойников, которые, отойдя в мир иной, сыграли на понижение и воплотились в насекомых. Возможно даже, что тем она искупала их вину, и в следующем, послемушином существовании они поднимутся вновь - до статуса собаки или кошки, но это маловероятно, потому что мухи ничуть не исправились и отягощали свою карму новым, уже насекомообразным бесчинством.