Лихоманка, 12 - Потапчук Людмила - Страница 2

– Ни к какой. Шагай давай.

– Нет, ну к какой?

– Не твоё дело. Это я просто так сказала.

И тут! И тут Мушка выдёргивает у Крис свою микроручонку и встаёт посреди двора, позабыв напрочь о жгучем желании топнуть в лужу, и расставляет ножки в зелёненьких колготках широко-прешироко (правда, ей приходится всё время переставлять их поближе друг к другу, потому что разъезжаются, но это не делает Мушку менее грозной). И сдвигает нежные персиковые бровки.

– Если не к той песочнице, то буду орать, – чеканит Мушка.

– Это плохая песочница.

– Не плохая!

– Там никто не гуляет.

– А я буду!

– Там неинтересно.

– Интересно! Хочу! Хочется!

– Там даже немного страшно.

– Не страшно!

И Крис, ликуя про себя, принимает самый кислый и тухлый вид. И как бы сдаётся и бурчит – ну ладно, раз ты так, я тебя предупредила. И, шаркая по асфальту кроссовками, ведёт торжествующую Мушку «к той песочнице».

И так обламывается, как не обламывалась очень давно.

Потому что Мушка, только завидев «ту песочницу», принимается орать:

– Ура! Буду играть всю жизнь и насовсем! Копать буду песочек! Ура, тёти-Верин двор, тёти-Верин двор!

Хотя в этих местах орать полагается совсем иначе. Наоборот. Например: «Фу, здесь пахнет плохо! Играть совсем негде! Почему в том доме окна выбиты! А чего так темно! Тут нет других никаких деток! Плохо, страшно, не хочу тут быть, не хач-чу!»

Ни одному ребёнку не должно нравиться в таком месте. Даже Мушке.

Потому что здесь темно, даже когда день солнечный. Склонились со всех сторон какие-то непонятные деревья с узкими некрасивыми листьями – разрослись, разветвились, косматые, нестриженые, нечёсаные, в колтунах, с уродливыми наростами на стволах, – и не пускают сюда солнце.

Потому что песок в песочнице совсем не песочного цвета, а коричнево-серый, как пыль при дороге, как грязная картофелина, как стволы вот этих стрёмных деревьев. И ещё он сухой, как всё та же пыль. И мало этого песка, только треть песочницы, если не меньше. И не налепишь из него никаких куличиков, ежу понятно, а будет он сыпаться из ведёрка сухой мутной струйкой.

И вроде ничего особенного – песочница в центре детской площадки. Только на этой, с позволения сказать, площадке почти всё поломано. На горку не залезть – нет лестницы, а сама горка – кривая, покорёженная – впивается железным верхом в серый воздух. Карусель – с выдернутыми сиденьями и какая-то косая. Скамейка – вообще без сиденья, зато вся в граффити. Из деревянного котика торчат острые щепки и, что хуже, длинные ржавые металлические прутья, да и страшен этот котик, как сама смерть, потому что улыбается гаденькой зубастой улыбкой, и зубы у него кто-то дико остроумный через один замазал чёрным, и один глаз у котика выковырян и зияет дыркой, а другой – жёлтый, как фара, как будто смотрит прямо в тебя. Качели, правда, целые и даже удобные, но этого не поймёшь, пока на них не сядешь, а сесть страшновато – они такие погнутые, что тоже выглядят поломанными.

Пахнет тут сыростью, прелью и плесенью, даже когда везде тепло и сухо. А дом, во дворе которого расположилось всё это безобразие, – пустоглазый тёмно-жёлтый урод в два этажа. С двумя подъездами. Без единого балкона. В некоторых его окнах видны горшки с засохшими трупиками растений и безжизненно обвисшие занавески, а в некоторых не видно ничего, а ещё некоторые – выбиты совсем. В смысле – с выбитыми стёклами.

И да, здесь никогда никого не бывает. Ни взрослых, ни, естественно, детей.

Ты должна отсюда бежать сломя голову свою кудрявую. А не вот это всё.

– Буду строить думик, – умиротворённо, совсем не по-Мушкински говорит Мушка, залезая в страшенную песочницу. – Хочешь со мной?

Крис собирается сказать ей, что из такого стрёмного сухого песка никакого домика не построишь. Подходит поближе к непривычно тихой счастливой Мушке и видит странное. Под детскими пальчиками послушно лепится влажный нежный песочек – да, дикого, непрестижного цвета, но вполне пригодный для домиков, тортиков, куличиков и всего такого прочего.

А на облезлом зелёном бортике песочницы разложены пластмассовые формочки и совочки. Которых они с Мушкой точно с собой не брали. Мало того – которых у Мушки никогда не было и быть не могло. Потому что все Мушкины игрушки – яркие и новенькие, а эти хоть и целенькие, но блёклые, грязноватые и совсем не юные.

– А их другие детки оставили, – нежно говорит Мушка. – Раз оставили, то можно играть. Будешь лепить со мной думик?

Какие другие детки? Сроду здесь не бывало никаких других деток.

– Да я лучше посижу, ладно? Вон там, на качелях.

Мушка кивает.

– Посиди. Только не замёрзни.

На качелях, как всегда, очень здорово думать. Сидеть на тёплом широком сиденье, слегка раскачиваться, сгибая и разгибая ноги, и думать о всяком.

О том, как странно ведёт себя Мушка. Слишком уж по-ангельски. Не может здесь не быть подвоха. Наверняка нажалуется потом своей любименькой мумочке, что противная Крис затащила её в гадкое место и там заставляла копаться в грязи.

О том, какие такие дети могли оставить здесь старые игрушки, да ещё и разложить так красиво. Как на продажу.

О том, как в первый раз попала в это странное место, как оно её поначалу напугало, а потом понравилось.

И о том…

– Мушка! – кричит Крис. – А почему это – тёти-Верин двор?

– Потому что! – звенит в ответ счастливая чумазая Мушка. – Потому что тут живёт! Тётя Вера! Тёти! Верин! Двор!

Глупость какая-то.

Крис соскакивает с тяжёлых качелей.

– Это которая тётя Вера? – осторожно спрашивает она, подходя поближе. – Это твоей мамы родственница, да?

– Ыгы, – кивает Мушка, не отрываясь от своих песочных строений.

– Которая ещё в гостях у нас была?

– Ыгы.

– Она тут что, раньше жила?

– Ыгы. И сейчас тоже живёт. Мы у неё тоже в гостях были.

– Ну ты придумала. Когда это мы были у неё в гостях?

Мушка хихикает, но не злобно.

– Не мы же с тобой, – поясняет она. – А мы с мумой. Ты не была, а мы были. Ели печенье.

– Тут где-то её дом недалеко? Да?

– Да ты чего? Вот этот же! Вон её окошко!

Мушка тычет чумазым пальчиком в тёмно-жёлтое здание, в какое-то из его чёрных окон.

Дети, думает Крис, присаживаясь на край песочницы, всегда что-нибудь придумают. Ясно же, что в этом доме никто жить не может. Ну да спорить с Мушкой – на фиг надо. Тем более когда она вдруг такая почти человеческая девочка – сидит себе, играет, ничего не требует, не орёт.

– Жила-была принцесса, принцесса, – поёт тихонечко Мушка, выгуливая сухой скрученный листик вокруг свежепостроенного холмика-домика. – Гуляла по лесу. И встретила принцесса, принцесса зелёную козу. А бывают зелёные козы?

– Бывают, – бурчит Крис, глядя в сторону.

– Не бывают!

– Ну пусть не бывают.

– А я хочу, чтоб бывали! Давай чтоб бывали!

– Давай, – соглашается Крис.

– А как так сделать, чтобы бывали?

Крис становится смешно и как-то непривычно умилительно. Всё-таки это просто ребёнок. Нормальный ребёнок.

– Давай мы с тобой поймаем козу, – говорит она. – И покрасим.

– Не-е-ет, – очень серьёзно тянет Мушка, уставившись на свой сухой листик. – Я хочу, чтобы они сразу были зелёные. Не крашеные. У тебя телефон пиликнул, посмотри.

– Ничего у меня не пиликало. – Телефон в сумочке Крис тут же издаёт глуховатое «ку-ку».

Подозрительно глядя на Мушку, Крис достаёт его. Ник что-то такое говорил, да. Что эта диковинная девочка слышит звуки раньше, чем все остальные, такая вот ненормальная чувствительность, а всё потому, что ребёнок нервный, лечить его надо. Чушь, конечно. Но сейчас было эпичненько, да.

А может, ничего странного и не было, просто так сошлось, может, Крис показалось. Написал, конечно же, не Макс. Очередная бесячая реклама. «Найди идеальные товары для своего питомца». Какой такой тут питомец. Разве что Мушка.