Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 16

Дар. Проснулся. Что мог иметь в виду призрак?

И тут меня пробрало.

Я вспомнил то чувство, которое испытал, когда с перепугу гаркнул «Стоять!» мёртвому волку. Будто ледяной жабы коснулся. Вот только жаба та сидела не на дне колодца, а… В башке у волка. Будто я до его мёртвого разума дотянулся, отдал приказ — и тот послушался. Подчинился. На какую-то секунду, на миг, но…

Я отложил фузею и уставился на свои руки. На лбу выступил пот.

Да ну. Не может быть.

Я знал только об одном «даре», который позволял коснуться мёртвого и заставить его слушаться. И называли этот «дар» некромантией.

Любое колдовство, которое не было согласовано с церковью, в Империи было под запретом. Но если тому, кто себя вообразил ведуном, могли плетей всыпать и отпустить с миром, то за подозрение во владении мертвяцким даром сжигали. Иногда — без суда и следствия.

Церковь считала, что именно некроманты спровоцировали мертвяцкий мор — а я считал, что им так просто удобнее считать. И власть церкви крепче, и неугодных под шумок списать можно, и голову ломать, отчего мертвяки поднимаются, не надо. Байки для люда тёмного.

А теперь я сидел на лавке в крестьянской избе, при свете лампы, с ржавой фузеей на коленях, и понимал, что, возможно, сам стал такой «байкой».

Замечательно. Просто замечательно.

Я вытер пот рукавом, выдохнул и заставил себя вернуться к ружьям. Однако уже через минуту, поняв, что работать больше не в силах, сдвинул весь арсенал на край лавки. Потом. Всё потом. Ружья, призраки, мертвецы, дар… Со всем разберусь, медленно и последовательно. Но — потом. А сейчас — спать.

Погасив лампу, я лёг. За стеной что-то скреблось. Мертвяк или мышь — в этой деревне уже и не разберёшь.

Уснул быстро. Снилась чушь.

Утром я проснулся разбитый, будто и не спал. Болело всё: руки, спина, поясница… Всё же отвык я от активностей таких, как ни крути. А вчера и с волком дрался, и стволы грузил, и потом ружья до полуночи драил… Ну, ничего. Расхожусь понемногу.

Марфа подала завтрак — каша, простокваша, краюха. Я ел и прикидывал план на день.

— Ерофеич, — сказал я, когда староста сунул нос в горницу. — Как позавтракаю, мужиков собери. Всех, кто на ногах. И Григория ко мне кликни поначалу. Можно прямо сейчас. Поговорить с ним надо.

Ерофеич кивнул и испарился. Исполнительности ему не занимать, этого не отнять.

Григорий явился через четверть часа. В дверях, как обычно, задел макушкой притолоку, поморщился. Сел, опёрся на ружьё, уставился на меня вопросительно. Немногословный мужик.

Я молча выложил на стол вычищенные стволы. Два штуцера, три фузеи, пистолеты, мушкетон. После ночной возни ружья выглядели, пускай, не как новые, но вполне рабочие.

Григорий осмотрел наш арсенал со знанием дела. Взял штуцер, взвесил в руке, проверил замок, открыл полку, заглянул в ствол на свет. Кивнул.

— Солидно. Дедово?

— Дедово.

— Добрые стволы, — он положил штуцер обратно. — Только вы это, барин… Подумали бы вы хорошенько, ежели нашим дуракам в руки давать.

— А что?

— А то. Они ж не пропьют — так потеряют. Или задницы друг другу поотстреливают, с них станется. — Григорий побарабанил пальцами по столу. — Они ж сложнее вил да топора в руках отродясь ничего не держали. А здесь обращение требуется.

— Я примерно так же думаю, — кивнул я. Григорий только подтвердил мои мысли.— Потому у меня есть план. Но об этом позже. А сегодня… Значит, смотри. Частоколом надо дальше заниматься. Не забор у нас — слёзы. Так что сегодня опять в лес с мужиками пойдёшь. Без меня, у меня тут дел — по горло. Справитесь?

Григорий поморщился. Было видно, что идти в лес без меня ему не хотелось, но перечить он не стал. Это если б Ерофеич его попытался напрячь, был бы послан по матушке, наверное, а меня — не решился. Да и зауважал он меня после вчерашнего, это видно было.

— За старшего у них будешь, — подсластил пилюлю я. — Без тебя сгинут они в том лесу.

— Ладно, — неохотно согласился Григорий. — Пойду, как не пойти. Дело вы говорите, барин. Только эт самое…

Я внимательно посмотрел на него. А Григорий внимательно смотрел на один из пистолей. И глаза его при этом горели.

— Можно мне? — он даже указывать не стал, понял, что вижу я, куда он смотрит. — А то штуцер пока перезарядишь… А если мертвяков больше двух…

Я широко улыбнулся, подхватил указанный пистоль, подбросил его в руке и протянул, рукоятью вперёд.

— Бери, Григорий. Владей. Жалую тебе за службу верную.

Здоровяк будто ушам своим не поверил. Вскочил, грохнулся башкой о балку, поморщился, но тут же просиял.

— Спасибо, барин! Век не забуду! Всё… Всё в лучшем виде сделаю!

Сграбастав пистоль, он подхватил свой штуцер, и, продолжая уверять меня, что всё будет сделано, как надо, покинул горницу. А я улыбнулся.

Вот ведь как. Медведище, а не мужик! Борода чуть ли не в пояс, а тут игрушку новую получил… Да от самого барина! Пистоля мне было не жалко — своих хватает. А вот Гришка за меня теперь тому самому медведю пасть порвёт. Даже мёртвому.

Убрав со стола, я собрался и направился в кузню. Настроение стало чуть получше.

Кузню я нашёл по звуку. Мерный, ритмичный лязг железа о железо, и приглушённый бубнёж, будто кто-то разговаривал сам с собой, раздавались из приземистой постройки на краю села. Из широкой трубы валил дым, а из распахнутой двери тянуло жаром и воняло горелым углем.

Я шагнул через порог и остановился, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полутьме после яркого дневного света. А когда привыкли — я аж крякнул от удивления.

Я ожидал увидеть здоровенного мужика под стать Григорию. Кузнец же. А значит — косая сажень в плечах, руки, как окорока, борода лопатой…

Однако всего вышеописанного у юнца лет двадцати, стоявшего у наковальни, не было. А были у него непослушные рыжие вихры, топорщащиеся во все стороны, конопатое лицо и очки с толстыми стёклами, держащиеся на переносице при помощи бечёвки, проволоки и божьего промысла.

Рубаха закатана по локти, руки жилистые, перепачканные сажей, но не богатырские — обычные руки, разве что пальцы длинные, цепкие. Из-под рубахи торчал кожаный фартук, прожжённый в десяти местах. Вокруг — бардак, которому позавидовала бы остальная деревня, а деревня в плане бардака задала очень высокую планку в моих глазах.

На верстаке, на полу, на полках, на табуретке, на подоконнике, на наковальне, под наковальней — железки, деревяшки, проволока, обрезки жести, шестерёнки, пружины, какие-то непонятные механизмы, чертежи на обрывках бумаги…

В углу стояло нечто, подозрительно напоминавшее самогонный аппарат. В другом — странная конструкция из медных трубок, шестерёнок и верёвок, увенчанная жестяным ведром. Каково было назначение этой конструкции — ведал только сам «собретатель».

Парень меня не заметил. Он увлечённо колотил молотком по чему-то мелкому на наковальне и бормотал себе под нос:

— Если сюда вот так загнуть, а сюда — припаять, то оно тогда вот так провернётся, и…

— Ты, что ли, кузнец? — спросил я, дождавшись, когда парень сделает паузу в своём занятии.

Тот аж подпрыгнул. Молоток вылетел из руки, грохнулся на пол, отскочил от камня и угодил ему по ноге. Парень взвыл, запрыгал, схватился за ногу, уронил очки, полез подбирать, стукнулся лбом о край наковальни, зашипел сквозь зубы и выпрямился, щурясь на меня подслеповатыми глазами.

— Ой! Барин? Это вы?

— Нет, дедов призрак. Конечно, я. Ты, что ли, Кузьма, кузнец местный? — повторил вопрос я.

— Ну я, — парень нацепил очки, поправил дужку, и вдруг смутился, покраснев. — А чего… Батю мертвяк пожрал, а деревне без кузнеца нельзя. Я за него.

— Годков-то тебе сколько, кузнец?

— Восемнадцать, — сказал Кузьма и тут же добавил: — Почти. Скоро будет! На Рождество.

Я вздохнул.

Ну, а с другой стороны, какая разница, сколько лет кузнецу — семнадцать или сорок? Главное, чтобы дело знал. А этот, кажется, знал. Помимо хлама непонятного предназначения, я заметил на верстаке ещё несколько готовых изделий. Дверная петля — аккуратная, ровная, вполне годная с виду. Нож — простой, но сведён грамотно, по обуху видно, что калил и отпускал как следует. И ещё какой-то механизм — что-то вроде запора с пружиной, хитрый, явно собственного изобретения.