Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 27

Третья тварь полезла слева, из-за жерновов — баба, или то, что от бабы осталось: сарафан, сбившийся в грязный жгут, и спутанные космы до пояса. Я развернулся, одновременно выхватывая Лепаж, щёлкнул курком, и всадил ей пулю в голову с пяти шагов.

Готово.

И тут сверху посыпалась труха.

Я задрал голову — и обмер. На балке под самой крышей, в паутине и темноте, скрючившись, как обезьяна на ветке, сидел четвёртый дохляк — мелкий, жилистый, в чём-то, что когда-то было рабочим фартуком… Бельмастые глаза смотрели вниз, прямо на Кузьму, который стоял под ним и ничего не подозревал. Тварь оттолкнулась от балки, раскинула руки…

— Кузьма! — заорал я.

Поздно.

Мертвяк обрушился парню на плечи, как мешок с костями, подмял, впечатал в пол. Кузьма рухнул лицом вниз, поджига вылетела из рук и укатилась куда-то в темноту, очки слетели. Тварь навалилась сверху, обхватила, вцепилась в спину — и потянулась мордой к шее, как дворовый пёс к объедкам… Вот только вместо пса был мертвяк, а вместо объедков — живая плоть моего кузнеца, которого мне никак нельзя было потерять.

Даже не пытаясь стрелять в слипшиеся в мерзких объятиях тела, я подскочил к кузнецу, выхватил саблю и рубанул мертвяка по шее. С первого раза не убил, но хватка непокойца ослабла, и Кузьма смог, извернувшись, выкатиться из-под твари.

Я рубанул второй раз: наотмашь, с оттяжкой, вложившись так, что от отдачи заныло запястье. Хрустнуло, чавкнуло, голова отделилась от туловища и покатилась по полу, глухо стуча о доски.

Ох и мерзость, чёрт раздери!

Кузьма сидел у стены и пытался ощупать шею. Руки у парня дрожали. На шее — красные полосы от пальцев, но крови нет. Не достал. На волосок, на мышиный хвост — но не достал.

— Цел? — бросил я.

— Ц-цел, — Кузьма сглотнул. Голос дрожал, но он уже шарил по полу, нашаривая поджигу. Нашёл. Подобрал, нацепил очки, которые каким-то чудом не разбились, поднялся, держась за стену, и кивнул мне: мол, готов.

Молодец парень.

Мельница стихла. На полу лежали четыре мертвяцких тела, мы стояли над ними, перезаряжаясь, и слушали темноту. В мельнице по-прежнему шуршало — дальше, глубже, за жерновами, в помещениях, куда свет из щелей не доставал. Лезть туда, в тесноту, где тварь может сидеть за каждым углом и на каждой балке, — перспектива, от которой Тимоха бы, пожалуй, удавился на месте, лишь бы не идти. Я, впрочем, испытывал точно такие же чувства.

Ну что ж. Самое время испытать свою теорию.

Я прикрыл глаза и мысленно потянулся вперёд, в темноту, не зная, сработает ли, не зная, как это вообще делается правильно, — как тянешь руку в чёрную комнату, надеясь нащупать стену, а не чью-нибудь морду.

Виски сдавило. В голове загустело, зашумело, будто к ушам приложили по морской раковине, по загривку будто пробежала искра… Упрямо стиснув зубы, я потянулся дальше… И — нащупал! Там, впереди, за жерновами, шагах в десяти. Холодное, слепое, тупое. Огрызок чужой воли, шевелящийся в темноте, как головастик на дне лужи.

«Иди сюда!», — мысленно скомандовал я. — «Вперёд! Ко мне!».

Прошла секунда. За ней ещё одна. Ничего. Я стиснул зубы и надавил сильнее, представил, как тяну за невидимую верёвку, привязанную к этому холодному, склизкому комку. И чуть не завопил от радости: получилось!

В отдалении послышалось шарканье ног по полу, и из-за жерновов вышел мертвяк. Медленно, неуклюже, переставляя ноги, как кукла на ниточках, которую дёргает пьяный кукловод. Шёл не на запах, не на звук — шёл на мой зов. Получилось! Работает дар! Работает!

Ну, иди сюда, голубчик. Я поднял Лепаж, тщательно прицелился — торопиться было некуда, он шёл прямо на меня, послушный, как телок на верёвочке, — и спустив курок, разнёс ему голову.

Сработало.

Стоя над трупом, я поймал себя на совершенно неуместной, почти детской радости — вроде той, что испытываешь, когда впервые попадаешь из рогатки в забор. Не пришлось лезть в темноту, не пришлось рисковать — позвал, и он сам вышел прямо под пулю… Получилось, чёрт меня возьми! Ну, здравствуй, дар.

Кажется, радость отразилась на лице, потому что Григорий, стоявший рядом, бросил на меня быстрый пытливый взгляд. Я лишь пожал плечами и принялся перезаряжать оружие. А перезарядив, потянулся снова.

Нашёл ещё одного — этот пошёл легче, будто тропинку протоптали. Вышел из-за мешков, низенький, кривоногий, в лаптях, которые ещё не успели сгнить, — Егор снял его из фузеи.

Следующий — длинный, в одних портках, с култышкой вместо левой руки — забрёл сюда, видать, уже покалеченным. Кузьма положил его одним выстрелом, как на пустыре по доскам, и тут же отступил перезаряжать, спокойно, чётко, будто всю жизнь этим занимался. Молодец, парень. Только что ему мертвяк чуть горло не выгрыз, а он стоит и делает своё дело. Надо будет потом Кузьме что-нибудь хорошее сказать. Ему точно приятно будет.

Восьмой мертвяк — последний из тех, кого я мог нащупать, — идти ко мне категорически не хотел. Упирался, как осёл на переправе. Пришлось давить, тянуть, стискивая зубы, пока в носу что-то не лопнуло и по губе не потекло тёплое, солёное.

Вытащил-таки. Упрямца встретил Григорий — одним выстрелом, точно в лоб. И снова покосился на меня, будто что-то подозревая.

Всё?

Я потянулся снова, осторожно, через ломоту в висках. Пусто. Тихо. Ни одного холодного огрызка.

— Кажется, всё, — сказал я, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.

Мужики выдохнули — разом, будто задерживали дыхание всё это время. Кузьма утёр лоб, размазав по нему пыль и пороховую копоть, и стал похож на трубочиста. Егор опустил фузею, покрутил шеей — у него на щеке подсыхала бурая мертвяцкая дрянь, и он, видимо, старался об этом не думать. Григорий стоял как стоял — настороженный, ружьё на изготовку, взгляд в темноту.

Правильно делал.

Потому что через секунду я почувствовал снова…

Это накатило откуда-то из глубины — оттуда, куда мой слабенький дар раньше не дотягивался, пока мелочь забивала всё вокруг, как шум забивает тихий звук. А теперь мелочи не стало — и оно проступило.

Что-то за дальней стеной, за помещением, в которое вела дверь, которую я раньше не замечал — она сливалась с брёвнами, и в полумраке её было не отличить от стены. Большое. Плотное. Тяжёлое. Совсем не похожее на те огрызки, которых я вытягивал по одному — те были камешки, а это валун. Я попробовал коснуться — и упёрся. Холодная, непроницаемая стена, и от неё веяло чем-то таким, отчего всё внутри сжалось и захотелось оказаться очень, очень далеко отсюда.

— Назад, — сказал я. — Все назад. Там ещё… Что-то.

С той стороны стены послышался шум, а потом доски затрещали, прогнулись и лопнули, а наружу, раздирая плечами остатки стены, как человек раздвигает кусты, протиснулась тварь. Других слов для определения этого у меня не было.

На голову, а то и на две выше меня, а шире — раза в три, наверное. Раздутое, налитое тело выглядело так, будто его владелец жрал за десятерых, и жрал долго — неделями, а то и месяцами. На бычьей шее и плечах болтались обрывки одежды, руки были толстые, словно брёвна, и оканчивались… Да, руки оканчивались когтями: чёрными, загнутыми, длиной чуть ли не с палец.

Но хуже всего выглядела морда твари. Обычный мертвяк таращится на тебя пустыми бельмами, тупо, бессмысленно, как рыба из ведра. А у этого в бельмах что-то теплилось. Не разум, нет — какая-то тень, осколок, пародия. Но от этого становилось только страшнее.

Тварь выпрямилась, насколько позволял просевший потолок, издала глухое, утробное рычание, и прыгнула. Прямо на нас.

Ударом туши весом в несколько пудов меня попросту снесло. Ударило в грудь, швырнуло к стене… Я впечатался спиной в брёвна, из лёгких вышибло воздух, в глазах полыхнуло белым, и Лепаж улетел из руки в темноту.

Кузьма отлетел куда-то в мешки — поганки, плесень, гнилое зерно взорвались облаком вокруг него, и я на секунду потерял кузнеца из виду. Егора отбросило к жерновам, он ударился головой о каменный круг с глухим и нехорошим звуком, и обмяк.