Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 43

Шипя от боли, я опёрся на штуцер, не без труда поднялся на ноги и огляделся.

Я оказался на дне оврага. Вокруг был лес — такой густой, что кроны смыкались наверху, и свет почти не проникал вниз. Хотя на поле было ясное утро, здесь стоял сумрак, густой и тяжёлый, как в погребе. Тихо. Ни ветра, ни птиц, ни далёких голосов сверху. Как будто отрезало — будто овраг проглотил нас и захлопнул пасть.

В нескольких шагах правее послышался тихий, сдавленный стон. Я поспешил на звук, прихрамывая и морщась от боли в многострадальных рёбрах.

Варвара лежала на боку у корней поваленного дерева. Редингот был перепачкан, косы растрепались, на щеке — ссадина. Девушка пыталась подняться, упиралась рукой в землю и морщилась, шипя от боли.

Я шагнул к ней — и тут под сапогом моим что-то хрустнуло.

Я посмотрел вниз. Кость. Белая, гладкая, обглоданная начисто. Не ветка, не корень — кость. Я присмотрелся, и по телу, от затылка до поясницы, пробежал холодок.

Костей вокруг было много. Очень много. Мелкие, крупные, разбросанные в палой листве, наполовину вдавленные в землю. Рёбра, позвонки, что-то длинное — бедренная? — и, чуть дальше, полузасыпанный листвой череп. Не человечий. Олений, кажется. Рога торчали из земли, как коряги.

Но были тут и другие. Поменьше. И вот они…

Сердце стукнуло — тяжело, гулко. Я присел рядом с Варварой, на ходу осматривая окрестности, и тронул её за плечо.

— Варвара Михайловна, вы в порядке?

— В относительном, — она поморщилась. — Нога… Кажется, не сломала, но…

Я быстро ощупал лодыжку, колено — осторожно, но тщательно. Кости на месте, суставы двигаются. Ушиб, скорее всего, не перелом. Повезло.

Я взял Варвару за руку и помог подняться. Она встала, охнула, но устояла — опираясь на моё плечо, перенесла вес на здоровую ногу. Посмотрела на меня снизу вверх — глаза большие, светлые, и в них был не страх, а удивление.

— Вы… Вы прыгнули следом за мной? — пролепетала она, хлопая ресницами.

— Получается так, — пожал я плечами. — Не привык, знаете ли, даму в беде бросать.

— Даже столь малознакомую? — усмехнулась она.

— Особенно малознакомых, — не удержался я. — Ведь это может стать поводом познакомиться поближе…

Она усмехнулась — слегка, но усмехнулась, — и тут из глубины оврага донёсся звук.

Я замер.

Где-то неподалёку хрустнула ветка. Потом ещё одна. Качнулись кусты. К нам кто-то шёл. Медленно, тяжело, подволакивая ноги, и пусть меня раздерут черти, если я не догадывался, кто именно. С каждой секундой шума становилось больше, и шло оно с разных направлений.

Я потянулся даром — и едва не вскрикнул.

В глубине оврага ворочалось что-то тёмное, огромное, как грозовая туча, набитая холодом и злобой, и от прикосновения к нему меня прошиб пот. Точнее, не к нему — к ним. Десятки холодных, слепых, голодных огрызков разума, копошащихся в темноте, как черви в падали. Овраг был их логовом, их домом, их норой, и мы в неё свалились — два живых, тёплых, вкусных куска мяса.

Я достал из кармана сюртука патрон, обкусил зубами бумагу, сплюнул и начал заряжать штуцер. Руки работали быстро, привычно — спасибо дядьке Фоме, спасибо тысяче учебных зарядок, которые я проклинал в кадетском корпусе и за которые теперь был готов поставить свечку.

— Варвара Михайловна, — позвал я, не оборачиваясь. Шарканье приближалось. — Вы ружьё не потеряли?

Пауза, шорох, щелчок замка.

— Нет.

— Заряжайте. Быстрее.

Из темноты между деревьев проступили силуэты. Серые, покачивающиеся, один за другим, медленно, но неотвратимо бредущие в нашу сторону.

— Заряжайте и готовьтесь стрелять, — повторил я. — У нас гости. И, боюсь, они страсть, какие голодные.

Глава 20

Уперев приклад штуцера в плечо, я целился в тёмную глубину оврага, откуда нарастало шарканье, треск и утробное ворчание, и одновременно тянулся туда же даром.

Я пытался нащупать уже знакомые огарки разумов, послать им простой и понятный образ: тут никого нет, идите обратно, тут пусто, жрать нечего. Но этих огарков было слишком много. Холодные, слепые, голодные, они сливались друг с другом, как капли в луже, и я попросту не мог выделить какой-то один. Всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка, намотанного сумасшедшим. А на всех сразу силы моего дара не хватало. Дар пасовал. На одного, даже на двух — хватало. На стаю — нет.

Ладно. Значит, драки не избежать. Значит, по старинке: свинец, порох и добрая сталь.

За спиной Варвара заряжала штуцер — я слышал шорох бумаги обкусанного патрона, сухой стук шомпола, потом щелчок капсюля. Действовала Варвара молча, быстро, без суеты. Девочка умела обращаться с оружием — не для красоты, не для папенькиной гордости, а по-настоящему. Козодоев, может, и купил ей штуцер на именины ради форсу, но сама она относилась к этому занятию, как подобает.

— Готова, — сказала она.

— Держитесь за мной. Стреляйте по тому, что я не достану саблей. И — в голову, Варвара Михайловна. Только в голову. Больше их ничего не берёт.

— Я знаю.

Ветки затрещали совсем близко, что-то тяжёлое ломанулось через подлесок, и из полумрака, из переплетения корней и палой листвы, вымахнула тварь.

Я ожидал увидеть уже привычного мертвяка. Человека — серого, шаркающего, с бельмами. Вот только из-за деревьев на свет вывалилось нечто другое.

С первого взгляда я даже и не понял, что это такое. Существо передвигалось на четырёх ногах, было ростом мне едва не по грудь, и отдалённо напоминало борзую. Длинные ноги, узкое тело, вытянутая морда… Вот только было оно раза в два, а то и в три больше живой борзой, словно её надували, как пузырь: разбухшая, обросшая бурыми наростами, с лапами, которые упирались в землю, как сваи. Хуже всего была пасть: вытянувшаяся, разросшаяся, набитая зубами, которых у живой собаки отродясь не бывало. Длинные, частые, загнутые внутрь — не собачья пасть, а капкан. Вцепится — не вырвешься.

За первой показалась вторая. Такая же, только крупнее, и на шее — лоскуты кожаного ошейника, въевшегося в мёртвую плоть. Я, кажется, даже именную бляшку разглядел на ошейнике, только клички не прочитал — как-то не до того резко стало.

Обе твари кинулись на нас разом.

Я выстрелил в переднюю — и попал точно туда, куда целил. Пуля вошла в лоб, тварь по инерции кувырнулась через голову, как подбитый заяц, врезалась мордой в землю и замерла, въехав в куст. Вторая на полном ходу налетела на неё, споткнулась и слегка замедлилась — и этих двух секунд мне хватило. Я отбросил разряженный штуцер, рванул саблю из ножен и шагнул навстречу.

Тварь вскочила и оскалилась. Пасть разинулась так, что, казалось, можно засунуть в неё голову, чего я, впрочем, делать не собирался. Бросилась — низко, стелясь над землёй, как живая борзая на зайца, только вот за зайца сейчас был я. А мне не нравилось быть зайцем.

Отступив в сторону, я повернул корпус и ударил саблей. Наотмашь, по шее, как бил мертвяков на мельнице, вкладывая всё тело, разворачиваясь на опорной ноге, с оттяжкой. Вот только удар, который какого другого мертвяка пополам бы развалил, не оказал на мёртвую борзую никакого воздействия. Клинок вошёл — и застрял. Так же, как с волком было. Да что ж это такое-то, а?

Вот только если с волком клинок застрял в позвонках, то у этой дряни шея оказалась покрыта чем-то, чего я раньше у нежити не видел: кожа затвердела и пошла какими-то пластинами, бугристыми, жёсткими, как панцирь жука. Сабля засела на полпути, заклинилась между пластинами, и я, стиснув зубы, упёрся сапогом твари в бок и рванул обеими руками, пытаясь высвободить клинок.

Тварь дёргалась, молотила лапами по земле, разбрасывая листья и кости, пасть лязгала в вершке от моего колена, а сабля всё не выходила. Пахло — о, как пахло! — гнилью, псиной и чем-то ещё более кислым и мерзким, отчего горло перехватило.

Рванув собаку вбок, я удачно провернул её тушу, и за спиной грохнул выстрел. Голова твари дёрнулась, из-под хитиновых пластин брызнуло бурое — и тело обмякло. Хороший выстрел. Нет — отличный, чтоб её! Варвара всадила пулю в полутьме, с десяти шагов, точно в голову трепыхающейся собаке. Девочка стреляла лучше половины моих мужиков в Малом Днище! Правда, боюсь, это о моих мужиках говорило больше, чем о девочке, ну да ладно.