Акушерка для наследника дракона (СИ) - Карниенко Лилия - Страница 30

— Если ваш порядок привел к отравленному маслу в детской, я сломаю его с удовольствием.

Обе женщины замерли.

Всего на удар сердца.

Но Арина увидела этот удар.

И поняла: попала.

Не обязательно в вину. Но в больное место.

Прежде чем кто-то успел ответить, тяжелые двери зала распахнулись шире, и изнутри вышел Рейнар.

Он был в черном без золота, только на груди — знак солнца рода. Лицо строгим, почти жестким, глаза темнее, чем вчера. В присутствии двора он опять становился тем, кем привык быть: не мужчиной у детской, а императором, от одного взгляда которого тишина сама отступает назад.

Он скользнул взглядом по Эстаре, по Мейре, по Арине, по ребенку у нее на руках — и сразу понял, что происходит.

— Проблема? — спросил он.

Ни одна из женщин не ответила сразу. Потом Эстара склонила голову так безупречно, что это почти выглядело пародией на почтительность.

— Мы лишь пытались разъяснить порядок церемонии.

— Какой именно?

— То, что наследник должен быть внесен во внутренний круг женщиной древней службы, а не...

Она не договорила.

Но не договоренное прозвучало яснее ясного: а не городской акушеркой без рода, без имени, без права стоять так близко.

Рейнар перевел взгляд на Арину.

— Наследник отреагировал?

— Еще нет, — честно сказала она. — Но начал напрягаться.

Этого было достаточно.

— Тогда порядок будет другим, — сказал Рейнар.

Тишина вокруг них стала тяжелой, почти осязаемой.

— Ваше величество, — начала Мейра, — это против обыча...

— Мне повторить?

Он не повысил голоса. Но после этих слов даже Эстара опустила ресницы.

— Наследник войдет туда на тех руках, на которых не начнет гореть, — произнес Рейнар. — У кого с этим проблемы — могут обсудить их с собственной древностью после церемонии.

Эти слова услышали не только женщины перед ним. Их услышал коридор. Стража. Придворные у стены. Те, кто делал вид, что поправляет рукав, поправляет траурную ленту, просто проходит мимо. Двор всегда слышит то, что пахнет будущим скандалом.

И сейчас скандал только что получил имя, лицо и голос.

Эстара отступила первой.

— Как повелите, ваше величество.

Но взгляд, который она бросила на Арину, был уже не снисходительным. Он стал холодным и почти личным.

Рейнар пропустил Арину вперед.

Это тоже увидели все.

Солнечный зал был красив так, как бывают красивы места, предназначенные для власти: слишком высокие окна, свет, превращенный в символ, золото на темном камне, огонь в чашах, блеск металла, запах ладана и воска. Вдоль стен стояли придворные, советники, старые дамы, офицеры, женщины из родов, имеющих право на близость к наследнику, жрицы, представители храма. У дальней стены — старая императрица в черном с серебром, неподвижная, как выточенная из тонкого льда. Рядом — глава дворцовой медицины, белый, сухой, с лицом человека, который с удовольствием увидел бы здесь совсем другой исход.

В центре возвышался низкий помост с чашей огня и тонкой золотой дугой над ней — символ рода, в котором должно было быть произнесено имя наследника.

Стоило Арине войти, десятки взглядов ударили в нее сразу.

Не в ребенка. Сначала — в нее.

Вот она, женщина из ниоткуда, которую император провел вперед, поставил в круг, куда ее не должно было пустить происхождение. Вот она, та, о которой уже шепчут в коридорах. Та, кто не сгорела рядом с младенцем, а наоборот — заставила его успокаиваться. Та, из-за которой теперь в древних порядках дворца зияла трещина.

Наследник зашевелился на руках, почуяв перемену воздуха. Арина сразу почувствовала, как его жар становится суше.

— Не сейчас, — почти беззвучно прошептала она, качнув его ближе к себе.

Старая императрица заметила это и прищурилась.

Церемония началась с молитвы, потом — с перечисления имен предков, потом — с речей, в которых Арина слышала не смысл, а ритм двора: власть, кровь, солнце, наследие, огонь, династия, непрерывность. Всё это произносилось красивыми словами, пока она стояла с горячим ребенком на руках и думала лишь о том, сколько здесь людей, сколько белых тканей, сколько украшенных рукавов и сколько рук, умеющих приближаться не как убийцы, а как служба.

Храмовая хранительница подошла к огню.

Белое поверх траура.

Белые руки.

Но не она, поняла Арина сразу. Не потому что жрица казалась ей безопасной — здесь никто уже не казался. Просто ее белизна была ритуальной, жесткой, как камень алтаря, а не той тихой, домашней, женской, про которую, вероятно, писала королева.

Пламя в чаше дрогнуло.

Жрица произнесла древние слова, половины которых Арина не знала и знать не хотела. Затем повернулась к ребенку.

— Наследника надлежит поднести ближе к огню рода.

Эстара сделала почти незаметное движение, словно была уверена, что именно теперь ей дадут взять младенца хотя бы на миг. Но Рейнар не посмотрел на нее вовсе.

— Арина, — сказал он.

Только имя.

Без титула. Без уточнения. Без оглядки на весь зал.

Арина подошла к чаше.

Наследник проснулся окончательно.

Он не заплакал, но начал хмуриться, и золотой отсвет пробежал у него под кожей так явственно, что ближайшие к помосту люди непроизвольно подались назад. Арина почувствовала это движение толпы, как чувствуют ветер перед бурей. Не потому, что он уже срывает листья, а потому что меняет сам воздух.

— Быстрее, — тихо сказала она жрице.

— Вы учите меня ритуалу? — холодно спросила та.

— Я учу вас не доводить наследника до пламени посреди вашей красивой речи.

Рейнар услышал.

И, к удивлению всего зала, не осадил её.

— Завершайте, — приказал он храмовой хранительнице.

Жрица побледнела едва заметно, но подчинилась.

Имя прозвучало низко, торжественно, нараспев — длинное, родовое, с солнечным корнем в середине. Для двора. Для протокола. Для хроник.