Его Сиятельство Вовчик. Часть 1 (СИ) - Машуков Тимур - Страница 42

Под монотонный, убаюкивающий шорох колёс, под сдержанное бормотание девушек — Катя тихо расспрашивала Софию о чём-то бытовом, а та односложно отвечала, — мои веки стали невыносимо тяжёлыми. Боль в теле отступила, превратившись в далёкий, глухой гул. Сознание начало плыть, цепляясь за последние якоря — запах кожи салона, тёплое пятно от Катиного плеча в полуметре от меня, мерцание фар машин сопровождения в темноте за окном.

Я не боролся с этим. Отпустил. И погрузился в тревожную, беспокойную, но всё же желанную дрему, пока лимузин, ведомый теперь уже смертельно напуганным полковником, нёсся по разбитой дороге вглубь тамбовской ночи, увозя нас от одного кошмара — и, возможно, прямо навстречу другому…

Глава 21

Глава 21

Тамбов встретил нас молчаливой, настороженной тьмой. Город, казалось, затаился, прячась за своими стенами и баррикадами, которые мы лишь мельком видели в свете ярких фар.

На въезде вместо поста жандармов или солдат стояли другие фигуры. Они были не в камуфляже и не в чёрной броне Канцелярии. Эти стояли неподвижно, как изваяния, в длинных, тёмно-серых плащах с высокими стоячими воротниками, скрывающими лица. На груди у каждого — вышитый серебряной нитью герб: вздыбленный единорог, пронзённый мечом. Гвардия рода Зотовых. Личная охрана бабушки.

Наш лимузин тормознул. Полковник Извольский вышел, чтобы поговорить с их командиром — высоким, сухощавым мужчиной с лицом, изрезанным шрамами, и с холодными, как у хищной птицы, глазами. Разговор был коротким. Извольский кивал, отдавая какие-то бумаги, и по его спине было видно — он рад избавиться от нас. Мы стали слишком горячим грузом, особенно после звонка бабушки и моего демарша с отцом.

Я вылез из машины, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий дымом и опавшей листвой. Ноги едва держали. Головокружение накатило новой, более сильной волной. Мир поплыл, края зрения затянулись серой, мерцающей пеленой. Я опёрся на дверцу.

Катя вышла следом. Она подошла ко мне, её лицо в свете фар было бледным и озабоченным.

— Владимир Федорович… — начала она, но слова застряли у неё в горле.

Она посмотрела на меня, и в её глазах, помимо благодарности, было что-то ещё — тревога и какое-то новое, пристальное внимание. Девушка протянула руку, будто желая коснуться моего предплечья, но остановилась, смущённая присутствием гвардейцев и Софии, которая наблюдала за этой сценой с ледяным, ничего не выражающим лицом.

— Спасибо. За всё. Без тебя я… — она снова замолчала, сглотнула. — Надеюсь, с вами все будет хорошо.

Я кивнул, не в силах вымолвить что-то связное. Голова раскалывалась. В горле стоял ком. Всё, чего я хотел — это чтобы всё это закончилось.

— Будьте здоровы, баронесса, — сухо произнесла София, делая шаг вперёд и вставая между нами.

Её жест был едва уловимым, но абсолютно чётким — она обозначала границу. Катя отступила на шаг, её лицо стало закрытым, вежливым.

— И вы тоже, София Михайловна.

Она ещё раз кивнула и, повернувшись, пошла обратно к лимузину Извольского, который должен был доставить её в город, к своим. Её силуэт растворился в темноте салона.

— В машины, — скомандовал гвардеец со шрамом, не повышая голоса.

Его люди уже открывали двери двух чёрных, матовых внедорожников с тонированными стёклами.

Дорога до поместья превратилась в бредовый, распадающийся на отдельные кадры кошмар.

Я сидел на заднем сиденье, прислонившись головой к холодному стеклу, и чувствовал, как моё тело предательски меняется. Озноб, который тряс меня с момента крушения, сменился липким, внутренним жаром. Он поднимался из самой глубины, из живота, и разливался по венам, будто вместо крови по ним текла расплавленная лава. Каждый сустав ныл и горел. В висках стучало с такой силой, что я слышал этот стук, как удары молота по наковальне, заглушавшие рокот двигателя.

София сидела рядом, смотря прямо перед собой. Но я чувствовал её взгляд на себе. Боковым зрением я видел, как её пальцы сжимают и разжимают край платья. Она заметила. Поняла, что со мной творится что-то не то.

— Ускориться, — вдруг чётко, без эмоций, велела она водителю. — С ним что-то не так.

Водитель, один из гвардейцев, быстро обернулся, кивнул и нажал на газ. Машина рванула вперёд, и пейзаж за окном превратился в смазанную полосу темноты.

Больше я не помнил дорогу. Сознание то уходило, то возвращалось короткими, яркими, но бессвязными вспышками. Я видел ворота — высокие, кованые, с тем же единорогом. Видел аллею старых лип, мелькавших, как спицы колеса. Видел освещённые окна громадного, мрачного особняка в стиле неоготики, с островерхими крышами и стрельчатыми окнами — родовое гнездо Зотовых, «Вороново». Всё это воспринималось как декорации к чужому спектаклю.

Машина не доехала до парадных дверей. Резко остановилась на гравийной площадке у бокового входа. Двери распахнулись. Холодный воздух снова ударил в лицо, но теперь он не освежал, а обжигал лёгкие.

Я попытался вылезти сам, но ноги подкосились. Кто-то сильный и безликий подхватил меня под мышки. Голоса вокруг звучали приглушённо, как из-под толстого слоя ваты: «Аккуратнее… Носилки!.. Где лекари?..»

Меня переложили на что-то жёсткое. Носилки. Потолок с лепниной поплыл над головой, закружился. Я видел ярко освещённый вход, потом полумрак длинного коридора, пахнущий воском, старым деревом и… травами. Резкий, горький, знакомый запах целебных и магических трав.

Боль стала всеобъемлющей. Она была не в конкретном месте. Она присутствовала везде. В каждой клетке. Пульсировала, росла, накатывала волнами. Сквозь этот болевой шум начали пробиваться другие звуки. Не настоящие. Внутренние.

Шёпот.

Сначала тихий, едва уловимый, будто кто-то шепчет на устаревшем, забытом языке в соседней комнате. Потом громче. Не один голос, а множество. Десятки, сотни шёпчущих, бормочущих, поющих что-то на незнакомом наречии голосов. Они звучали у меня в голове, заполняя всё пространство мысли.

Я не мог разобрать слов, но интонации были разными: одни — печальные и протяжные, другие — злые, шипящие, третьи — бесстрастные, как диктовка. Это были не галлюцинации в привычном смысле. Скорее похоже на то, как если бы я внезапно начал слышать эхо всех слов, когда-либо произнесённых в этих стенах, или шёпот самой земли, камней, деревьев вокруг поместья.

И внутри, в центре груди, там, где должно быть сердце, формировалось нечто. Не боль, а ОЩУЩЕНИЕ. Огромный, плотный, невероятно тяжёлый шар из сжатой, дикой, неконтролируемой энергии. Он пульсировал в такт моему сердечному ритму, но с каждым ударом становился больше, горячее, нестерпимее. Он рвался наружу.

Мне казалось, ещё немного — и моя грудная клетка не выдержит, разойдётся по швам, и из меня вырвется… что-то. Что-то, что уничтожит всё вокруг и меня в первую очередь.

Меня несли вглубь дома, потом, по ощущениям, куда-то вниз. Свет сменился на приглушённый, идущий от магических светильников, закреплённых на стенах.

Иногда мелькали лица — суровые, сосредоточенные лица лекарей в тёмно-зелёных одеждах. Они о чем-то переговаривались, руки их светились диагностическими чарами, но прикосновения были как уколы раскалёнными иглами.

И сквозь весь этот хаос боли, шёпота и нарастающей внутренней бури, я услышал Его. Голос. Не шёпот, а РЁВ. Рёв, перекрывший всё.

— ДЕРЖИСЬ, ВНУК!

Это был голос бабушки. Александры Михайловны. Но не тот, что я слышал по телефону. Это был голос, вложивший в себя всю силу её воли, всю мощь её собственного недюжинного магического дара. Он пробился сквозь стены, сквозь боль, сквозь бред, как луч прожектора сквозь туман.

Затем появилась и она сама. Её стройная фигура в чёрном, строгом платье возникла в конце коридора, куда меня несли. Она шла навстречу быстрым, не по годам энергичным шагом. Её лицо, благодаря магии и усилиям современной медицины сохранившее красоту, было искажено не страхом, а яростной, хищной решимостью. Её глаза, маленькие, острые, как у совы, горели холодным серым пламенем.