Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 120

Деревенская площадь преобразилась до неузнаваемости. Длинные столы, сколоченные из сосновых досок и накрытые холщовыми скатертями, тянулись двумя рядами от колодца до кузницы. На столах громоздились горшки, миски, плошки и деревянные блюда, заставленные снедью с такой плотностью, что свободного места не осталось ни для локтя, ни для кружки. И от всего этого дела вверх поднимался пар.

Григорий не поскупился на угощение, и по обилию еды было ясно что рыбак решил закатить пир, о котором деревня будет вспоминать до следующего урожая.

Рыба же была основным блюдом. Вяленые лещи, копчёные щуки, жареные караси, солёная стерлядь, расплющенная до прозрачности и нарезанная тонкими ломтями. Пироги с рыбой стояли на отдельном столе, и их было столько, что хватило бы накормить небольшую строительную бригаду на неделю вперёд.

Рядом дымились горшки с кашей, стояли берестяные туески с квашеной капустой, мочёными яблоками и солёными грибами, а в дальнем конце стола возвышались три здоровенных бочонка с брагой, от которых уже тянуло характерным кисловатым ароматом, заставляющим ноздри трепетать, а у некоторых гостей непроизвольно подёргиваться правая рука в направлении ковша.

Петруху я заметил у крыльца Григорьева дома, и рыжий амбал был неузнаваем. Кто‑то, скорее всего Анфиска или её мать Дуська, запихнул его в новую рубаху из тонкого льна, белую с красной вышивкой по рукавам и вороту. Рубаха была ему в пору. Рыжие волосы были приглажены и смазаны чем‑то лоснящимся, отчего голова Петрухи блестела на сером осеннем свету, как начищенный медный самовар.

Фингал под глазом пожелтел и почти сошёл, оставив лишь лёгкую тень, которая придавала физиономии жениха загадочный и даже романтический вид. Это конечно в том случае если вы любитель криминальных драм.

Завидев нас с Древомиром, Петруха расплылся в улыбке такой ширины, что веснушки на его щеках расползлись к ушам, и бросился навстречу, раскинув руки для объятий. Я успел увернуться, но Древомир оказался менее проворным, и рыжий медведь сгрёб старика в охапку, приподняв его над землёй вместе с палкой.

– Теперь не увернётесь мастер! Я в своём праве! – пробасил Петруха.

– Поставь меня на землю! – прохрипел Древомир, болтая ногами в воздухе, а палка его бестолково молотила Петруху по ноге, не причиняя ни малейшего ущерба. – Рёбра сломаешь, медведь проклятый!

Петруха бережно опустил мастера, виновато улыбнулся и тут же переключился на меня, но я выставил перед собой ладони и отступил на шаг.

– Даже не думай. Я только что видел как ты мастера убить пытался, себя калечить не позволю.

– Да ладно тебе, Ярый, – улыбнулся Петруха и ограничился крепким рукопожатием, – Идёмте скорее, Григорий уже заждался! Анфиска в доме, наряжается! Дуська ей платье шила две недели, из той ткани что я у Борзяты купил! Ох она и красивая, ты б видел!

– Ткань или Анфиска? – уточнил я.

– Обе! – выпалил Петруха и загоготал.

Григорий встретил нас у ворот своего двора. Рыбак принарядился в новый кафтан тёмно‑синего сукна, который, судя по тому как он одёргивал полы и косился на рукава, был надет впервые и сидел непривычно.

Побитое лицо Григория полностью зажило, а радостная улыбка так и вовсе сияла на всю округу, обнажая крепкие белые зубы с одним заметным сколом на верхнем левом клыке.

– Здорово, мужики! – гаркнул Григорий и хлопнул меня по плечу с такой силой, что у меня дёрнулась голова. – Ярый, без тебя бы этой свадьбы не было! Так что гуляй от пуза и ни в чём себе не отказывай!

– Постараюсь, – кивнул я, потирая ушибленное плечо.

Древомиру Григорий поклонился степенно и уважительно, как кланяются старшему по возрасту.

– Мастер Древомир, честь для нас лицезреть вас на нашем празднике жизни.

– Гришка, хорош дурью маяться. Как не родной, ей богу. – Буркнул Древомир и сам полез обниматься к рыбаку. – Ты это, смотри за ним, – мастер ткнул палкой в сторону Петрухи. – Парень он хороший, но бестолковый. Ежели будет дурить, бей палкой по хребту, я разрешаю.

Григорий расхохотался и повёл нас к столам. Гости уже рассаживались вдоль длинных скамей, толкаясь локтями и переругиваясь из‑за мест поближе к бочонкам с брагой. Деревенский люд занимал позиции с тактической расчётливостью, достойной военного штаба, и каждый старался усесться так, чтобы иметь свободный доступ к выпивке и при этом находиться подальше от старосты, который сидел в дальнем конце стола с каменным лицом и козлиной бородкой, аккуратно причёсанной для торжественного случая.

Нас с Древомиром усадили на почётные места ближе к голове стола, где восседал сам Григорий. Рядом со мной плюхнулся Петруха, от которого пахло мылом, свежим льном и лёгкой паникой. Жених нервничал так, что деревянная скамья под ним ходила ходуном.

– Петя, успокойся, – шепнул я ему. – Ты не крепостную стену штурмуешь, а женишься. Расслабь плечи и перестань трясти ногой, а то скамейку сломаешь.

– Легко тебе говорить, – прошипел Петруха, вцепившись обеими руками в край стола. – У меня коленки дрожат как у козлёнка на льду. А если я при всех что‑нибудь ляпну? А если Анфиска передумает? А если…

– Анфиска передумает выходить за мужика, который вилами уложил разбойника? – перебил я его. – Скорее Щура потечёт вспять.

Петруха сглотнул, кивнул и чуть расслабился, хотя правая нога продолжала мелко подрагивать, выбивая по утоптанной земле нервную дробь.

Из дома Григория вышла Дуська, невысокая крепкая баба с румяными щеками и властным голосом, который перекрывал гомон толпы, как рупор бригадира перекрывает шум стройплощадки. Она хлопнула в ладоши и зычно крикнула:

– Тихо всем! Невеста выходит!

Площадь замерла разом. Мужики перестали жевать, бабы оборвали шушуканье, даже собаки, крутившиеся под столами в надежде на объедки, и те притихли, насторожив уши. Я посмотрел на Петруху и увидел что рыжий амбал перестал дышать. Глаза его были вытаращены, рот приоткрыт, а побелевшие пальцы вцепились в столешницу с такой силой, что на дубовой доске остались бы вмятины.

Анфиска появилась на крыльце, и по площади прокатился дружный протяжный выдох, как вздох оркестра перед первым аккордом. Девушка была невысокой, ладной, с круглым румяным лицом, унаследовавшим от отца крепкие скулы и белозубую улыбку.

Русые волосы заплетены в толстую косу, перевитую алой лентой, а на голове сидел венок из поздних полевых цветов, которые кто‑то ухитрился отыскать в конце осени. Платье из тонкого льна, белое с красной вышивкой по подолу и рукавам, сидело на ней ладно и аккуратно.

Петруха издал горловой звук, похожий на тот, что издаёт кран, когда у него заклинивает лебёдку на полном ходу. Я пихнул его локтем в бок, и амбал наконец выдохнул, вобрал полную грудь воздуха и расплылся в блаженной улыбке.

Григорий вышел вперёд и взял дочь за руку. Рыбак заметно волновался, хотя и старался этого не показывать, но подбородок его подрагивал, а свободная рука теребила полу нового кафтана. Он подвёл Анфиску к Петрухе, и жених поднялся со скамьи, опрокинув при этом чью‑то пустую кружку и наступив на ногу соседу слева, который тихо зашипел, но промолчал, справедливо рассудив что ссориться с женихом не самая лучшая идея.

– Значит так, – голос Григория прозвучал над площадью громко и торжественно, хотя в нём проскальзывала хрипотца, выдававшая волнение. – Перед вами всеми, люди добрые, отдаю свою дочь Анфису за Петра, внука Тимофея. Парень он справный, работящий, силы немереной, а что молодой и горячий, так это делу не помеха. Был бы добрый муж, а ума наживёт.

Толпа одобрительно загудела. Кто‑то крикнул «горько!», хотя до горького было ещё далеко, кто‑то свистнул, а бабы затянули что‑то протяжное и мелодичное, от чего у меня мурашки побежали по спине, хотя я и не понимал слов.

Григорий соединил руки Петрухи и Анфиски, и ладонь жениха поглотила маленькую ладошку невесты целиком, как ковш экскаватора накрывает детское ведёрко. Анфиска посмотрела на Петруху снизу вверх и улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что даже мне, шестидесятивосьмилетнему цинику, побывавшему в неудачном браке и давно списавшему романтику в расход, стало тепло в районе груди.