Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 124

По правую сторону стояла глиняная плошка без ручки, потрескавшаяся и почерневшая с внутренней стороны. Плошка использовалась для сжигания жертвенной плоти, скорее всего сала. На её стенках наросла толстая корка копоти. Рядом лежали кремень и огниво.

На стене за алтарём, прямо над чурбаном, в трещину между камнями был вбит железный гвоздь. На нём висел оберег, сплетённый из полосок бересты и звериных жил в подобие перевёрнутой подковы рожками вниз. Я уставился на него и почувствовал, как кровь отхлынула от лица: его форма в точности повторяла метку на моей руке и на колене Микулы.

Перевёрнутая подкова. Символ проклятия, которым ведьма Пелагея метила людей. И здесь, в подвале под домом, она висит над жертвенным чурбаном как религиозный символ. Выходит, Микула, получив проклятие тридцать пять лет назад, не стал искать способ от него избавиться, а пошёл другим путём?

Обратился к тому же богу, чей знак был выжжен на его колене, и начал ему поклоняться, вымаливая милости у силы, которая его прокляла. Стокгольмский синдром на религиозном уровне, если подумать. Впрочем, когда суставы выворачивает при каждом дожде на протяжении трех десятков лет, поверишь во что угодно и поклонишься кому угодно, лишь бы боль отступила.

Профессиональное любопытство пересилило страх, и я протянул левую руку к чурбану, намереваясь «прощупать» его по каналам живы. Перед началом любой реставрации мы всегда обследовали конструкцию на предмет скрытых дефектов, и за годы практики эта методика стала рефлексом.

Пальцы коснулись отполированной поверхности спила, и я раскрыл узлы, позволив живе хлынуть из них вперёд, на манер зонда, вводимого в стену для определения её толщины и состава.

Странно, но в чурбаке живы не было. Никакого тепла или покалывания, которое я чувствовал при контакте с деревьями и даже с обычной доской. Вместо этого я ощутил нечто противоположное: глухой холод и пустоту. Чурбан словно вытягивал тепло из воздуха вокруг себя и охотно пожирал мою собственную живу. Пальцы онемели за считанные секунды, а по предплечью потянулась тупая ледяная ломота, заставившая меня с шипением отдёрнуть руку.

– Какого чёрта? – Прошептал я смотря на подрагивающие пальцы.

Я не силён в метафизике, и ещё слабее разбираюсь в колдовстве. Но могу предположить что алтарь нечто вроде сгустка антиматерии, который пожрёт всё что ему предложат. А для того чтобы он работал, нужно подношение в виде жертвенного обмена. Ты отдаёшь кровь, сало, кости, а взамен получаешь нечто иное. Покровительство, силу или банальное обезболивающее в дождливый день.

Ещё я понял одну странную вещь. В священной роще имелся почерневший дуб. Тогда я не обратил внимания, а сейчас припоминаю что одна из ветвей у него была срублена. И если так посмотреть, то толщина ветви была как раз размером с этот чёрный чурбак.

– Старый хрен, неужели ты и есть тот волхв? Хотя, стоп. Если староста и есть волхв заразивший рощу, то чей труп лежал в траве?

Если зараженная роща и этот алтарь части одной беды, то масштаб проблемы выходит далеко за пределы деревенских интриг с двойной бухгалтерией. Очевидно что Микула не приносит в подвале человеческих жертв. Это видно по содержимому мешочка и по скромности подношений.

Его ритуал приземлённый и скупой, как и сам хозяин дома. Звериная кровь, чуток сала, костяные огрызки. Но кому он поклоняется? Я не силён в славянском пантеоне богов и духов. Знаю только что есть Даждьбог, Перун и… И на этом мои познания заканчиваются.

Я ссыпал кости обратно в мешочек, повесил его на гвоздь и попятился от алтаря. Руки дрожали, и дрожь эта была не от холода, а от понимания масштабов обнаруженного гнилья. Микула не просто продажный чиновник, он тайный служитель чего‑то древнего и скорее всего злого. Так как добрые боги вряд ли будут брать в подношение кровь, плоть животных и гниющие дубравы.

Я выбрался из каморки, задвинул полку на место и нажал на сучок, вернув механизм в исходное положение. Расставил горшки, стараясь в точности воспроизвести прежний порядок, хотя руки слушались плохо, и один я едва не уронил. Выскочив из погреба, пересёк сени к окну и вылез наружу.

На улице было темно и морозно. С площади по‑прежнему доносился шум свадьбы, но голоса стали тише, а музыка заунывнее. Праздник близился к завершению, а значит мне нужно спешить! Я перемахнул через забор, приземлился на пустыре и рванул к дому Древомира, прижимая свернутые бумаги к груди обеими руками.

Амбар стоял в глубине двора, в десяти шагах от бани. Массивная бревенчатая постройка с тяжёлой дверью на кованых петлях. Внутри пахло зерном, мышами и сухим деревом.

Я поднял половицу у дальней стены, завернул документы в холстину и уложил их в тайник, засыпав всё землёй. Опустил доску на место, притоптал ногой и разбросал по полу несколько горстей зерна, чтобы скрыть свежие следы вмешательства.

Выйдя из амбара, я запер дверь и прислонился спиной к стене и облегчённо выдохнул. Хвала богам меня не поймали у алтаря, а то старый хрыч с огромным удовольствием принёс бы моё сердце в виде подношения своему покровителю. Ведь я уже давно стою старосте поперёк горла.

Холодный воздух обжигал лёгкие, в голове гудело от мыслей. Ха! А ведь я только что обворовал старосту. Если Микула обнаружит пропажу и заподозрит в краже меня, то скорее всего моя жизнь быстро оборвётся. Впрочем, эти бумаги единственная гарантия того что меня не угостят сталью в подворотне.

Такой козырь в руках стоил риска. Двойная податная книга, расписки на полдеревни и переписка с Фадеем. Это бомба, способная разнести власть старосты в щепки вместе с его трухлявой задницей. Предъяви я эти документы в городскую комендатуру и козлобородого повесят за хищение казённых средств, а Фадея отправят на каторгу.

Правда, есть нюанс. В городе у меня нет связей, боярина я в глаза не видел, а сборщик податей наверняка тоже в доле. В моём прежнем мире такие дела решались тихими переговорами с заинтересованными сторонами, где каждый получал свой кусок пирога. Прямое обращение в «прокуратуру» здесь не сработает. Может зайти через Кирьяна? Жаль только что он вернётся лишь через месяц.

Впрочем, обдумывать стратегию буду потом. Сейчас нужно вернуться на праздник, налить себе компота и изображать беззаботное веселье, потому что лучшее алиби, это улыбающееся лицо на виду у всей деревни. Я отклеился от стены, отряхнул колени от земляной пыли и зашагал к площади.

Свадьба ещё не кончилась, хотя ряды гуляющих заметно поредели. Оставшиеся сгрудились вокруг бочонка с брагой и горланили что‑то протяжное. Петруха сидел в обнимку с Анфиской и сиял, как начищенный медный таз. Древомир обнаружился на прежнем месте, только бабка Клавдия сидела уже рядом с ним, и они о чем‑то тихо беседовали.

Я сел за стол, налил себе компота и сделал глоток, стараясь унять колотящееся сердце. Руки по‑прежнему мелко подрагивали от подвального холода, а перед глазами так и стояли выжженные на чурбане перевёрнутые деревья.

Я обвёл взглядом площадь и обнаружил Микулу за дальним концом стола. Он сидел в одиночестве, пил из глиняной кружки и выглядел безмятежно, как всякий уверенный в себе чиновник, который знает, что его маленький мирок крепко сбит и надёжно законопачен.

Его козлиная бородка была всё так же аккуратно причёсана, а на тонких губах играла ленивая ухмылка. Ещё бы, он держит всю деревню за горло, отсюда и чувство собственного превосходства.

Наслаждайся последними спокойными деньками старый хрыч, потому что скоро по твоему уютному мирку пройдётся ревизия. От неё не откупишься ни златом, ни расписками, ни молитвами перевёрнутой подкове в подвале. Верёвку для его шеи уже сплели, осталось завязать петлю и потуже затянуть.

Я допил компот и поставил кружку на стол. Свадьба доживала последние часы: гости засыпали прямо на лавках, музыканты давно замолкли, а костры догорали, стреляя искрами в чёрное осеннее небо. Наступала ночь, холодная и звёздная, и в этой ночи под половицей Древомирова амбара тихо тикала бумажная бомба, способная перевернуть всю деревню с ног на голову.