Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 138

Но сейчас, лёжа в пяти метрах от дубка, источающего живительную силу, я чувствовал что всё будет в порядке. Жива текла по каналам не рывками, как раньше, а ровным мягким потоком, словно кто‑то смазал все стенки канала маслом и убрал заусенцы, о которые энергия цеплялась.

Формирование вихря давалось настолько легко, что я даже засомневался, не снится ли мне это. Ведь прежние узлы рождались через адскую боль, через разрывы тканей и кровотечение, а тут живительная сила лилась в шейный позвонок покорно и мягко, будто сама знала, куда ей нужно встать.

Вихрь живы закрутился в основании шеи, между седьмым шейным и первым грудным позвонками. Тепло разлилось по задней поверхности шеи, поднялось к затылку и опустилось к лопаткам, охватив весь шейный отдел лёгким жаром.

Боль всё же проступила, но далёкая и тупая, как эхо прежних мучений, и я скрипнул зубами скорее машинально, чем от необходимости. Вихрь сжимался, уплотнялся, кристаллизовался в узел, и через четверть часа в правом верхнем углу зрения мигнуло сообщение:

«Узел живы сформирован. Локация: основание шеи. Ёмкость: 30 единиц. Общая ёмкость узлов: 744 единиц.»

Тридцать единиц вместо обычных двадцати. Шейный узел оказался крупнее остальных. Может, из‑за близости к мозгу и центральной нервной системе канал в шейном отделе получился шире, чем в конечностях. А может, влияние дубка увеличило плотность формирования. Гадать бессмысленно, ведь система не объясняла механику, а лишь фиксировала результат.

Мысли плавно уплыли в заоблачные дали и последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в сон, это тихое молочное мерцание дубка в углу кухни.

Проснулся я от того, что кто‑то колотил в дверь с такой настойчивостью, будто пришла пожарная инспекция с проверкой, а объект не сдан и половина огнетушителей просрочены. Я скатился с печки, зацепившись войлоком за угол лежанки, и едва не растянулся на полу, чудом удержав равновесие.

За окном серело раннее утро, часов пять, может шесть. Древомир уже стоял в сенях с палкой наперевес и прижимался ухом к двери, прислушиваясь. Лицо мастера было настороженным, но не испуганным, скорее раздражённым, как у прораба, которого разбудили среди ночи из‑за протечки в бытовке.

– Кого нелёгкая принесла? – рыкнул Древомир, не открывая.

– Открывай, старый пень, пока я дверь с петель не сняла, – раздался знакомый голос, от которого у меня по спине пробежал холодок, а Древомир вздрогнул так, будто его током шарахнуло.

В гости пожаловала Пелагея собственной персоной. Вопрос в том, зачем она притащилась в деревню, куда по приказу Микулы её не пускали, и как она вообще миновала стражу на воротах?

Впрочем, второй вопрос отпал сам собой, стоило вспомнить, как Пелагея в прошлый раз перехватила стрелу на лету и пообещала превратить рыжего в жабу. С такими навыками и репутацией стража скорее сама откроет ворота и придержит створку, лишь бы ведьма не задержалась в деревне дольше необходимого.

Древомир стоял у двери и не двигался. Пальцы на рукояти палки побелели от хватки, челюсть окаменела, а на лице разыгралась борьба между двумя порывами, которые я уже наблюдал не раз.

Первый порыв велел распахнуть дверь немедленно и впустить женщину, чей смех он сравнивал с бегущим по камням ручьём. Второй порыв требовал запереться на все засовы и притвориться, что никого нет дома, потому что впускать ведьму в дом равнозначно тому, как впускать торнадо в бытовку и надеяться, что мебель уцелеет.

Древомир наконец сдвинул засов и распахнул дверь с таким видом, будто открывал ворота осаждённой крепости, приняв капитуляцию.

Пелагея стояла на крыльце в своём длинном тёмном плаще с откинутым капюшоном, с посохом из белого дерева в левой руке и холщовой котомкой через плечо. Серые глаза ведьмы мгновенно нашли Древомира, задержались на нём на пару секунд, скользнули по его выпрямленной спине, а после губы ведьмы чуть дрогнули, обозначив улыбку, которую она тут же спрятала за маской строгости.

– Не благодари за спасение, старый хрыч, – бросила Пелагея, переступая порог и окидывая кухню цепким хозяйским взглядом.

– И не собирался. Чего припёрлась? – буркнул Древомир, отступая вглубь сеней и сжимая палку так, будто готовился отбивать атаку. – Я тебя не звал.

– А я и не ждала приглашения, – Пелагея прошла мимо него, задев плечом, и Древомир дёрнулся от этого прикосновения так, будто его ужалила оса. – Трусоват ты для того чтобы меня в гости звать. – Она тяжело вздохнула и замерла остановившись у бочки с дубком. – Меня позвал кое‑кто другой.

Ведьма провела пальцами по листьям дуба и спросила:

– Откуда он у вас?

– Леший подарил, – ответил я, спускаясь с печки и натягивая сапоги. – Когда я рощу исцелил и клинья из алтаря выковырял.

– Ага. Леший, ток ты это. Не трожь дубок то. – Вмешался Древомир. – Эт моё растеньице, чай другим его лапать не дозволительно.

Пелагея не ответила на его претензию. Она присела на корточки, и свободная рука потянулась к стволу деревца. Пальцы коснулись белёсой коры, и я увидел, как по руке ведьмы прошла зеленоватая волна, пробежавшая от кончиков пальцев к плечу и дальше, куда‑то вглубь тела.

Пелагея закрыла глаза и просидела так с полминуты, не шевелясь и не дыша. Листья дубка чуть качнулись, хотя в доме не было ни ветерка, а молочное свечение на их кончиках усилилось, став ярче и теплее.

– Повезло тебе. – Сказал Пелагея посмотрев мне в глаза. – Не каждый получает полноценный узел священной рощи в подарок. Он связан с материнскими дубами общей нитью живы. Считай что в бочке твоей растёт благословение в чистом виде. Снимет боль, усталость, даже проклятия сможет развеять, далеко не все, но со слабыми точно справится. Болезни отступят, раны будут заживать быстрее, а посевы давать такой урожай, что закрома не вместят.

Она убрала руку от ствола и поднялась.

– Со временем он вырастет в полноценный белый дуб, – продолжила Пелагея, оборачиваясь ко мне. – Радиус действия увеличится, мощь возрастёт. Через год он будет питать всё живое в сотне шагов, через десять в пределах двух вёрст.

– А через сто лет? – Спросил я.

– Через сто лет здесь будет священное место, куда паломники потянутся со всех концов земли, – Пелагея усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. – Если доживёт. Вот только не доживёт.

– Почему не доживёт? – Встрял в разговор Древомир.

Пелагея повернулась к нему, и серые глаза её потемнели до цвета грозовой тучи.

– Потому что Микула его почувствует. – Прошептал я.

– Почему ты так решил? – Нахмурилась Пелагея и мне пришлось ей рассказать о своём визите в подвал старосты и о своих находках.

Тяжело вздохнув Пелагея кивнула:

– Что ж, это многое объясняет. – Задумчиво произнесла она. – Я подозревала, что он поклоняется чему то тёмному, но не была до конца уверена. Как ты и сказал чурбан в подвале это домашний алтарь, через который Микула поддерживает связь со своим покровителем. Если не сегодня, то завтра он и правда отыщет росток. Малый узел рощи излучает живу, и любой путник в радиусе нескольких сотен шагов ощутит этот поток так же отчётливо, как ощущает тепло от костра в морозную ночь. А Микула просто не сможет пройти мимо источника, который качает чистую живу прямо у него под носом.

– И на кой‑чёрт ему мой дубок? – Спросил мастер.

Я сделал пометку насчёт того как быстро Древомир переобувается. То какого чёрта притащил этот куст? То сутки спустя «мой дубок».

– Микула попытается уничтожить росток или подчинить его, – продолжила Пелагея, присаживаясь на лавку и пристраивая посох к стене. – Он поступит с ним так же, как поступил с рощей: вобьёт в ствол костяной клин, развернёт потоки живы вспять и станет пить из деревца, как пил из двенадцати дубов.

Тишина повисла в кухне, нарушаемая только тихим потрескиванием углей в печи.

– И что делать? – спросил я.

– Вы можете унести дубок подальше от деревни. Увези его подальше, туда, где староста не ходит и куда его стража нос не суёт. А ещё лучше посади его там, где его защитит кто‑то посильнее тебя.