Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 71

Старик резко дёрнул рукоять и нож прошёл по направляющей, срезая щупальца одним движением. Обрубки потеряли форму и стекли в каркас столешницы. Тягучая масса растеклась по дну, заполняя пространство между украшениями.

Я продолжил крутить ворот подавая новую порцию слизи. Древомир снова рубанул ножом. После третьего прохода столешница была залита наполовину. Слизь густела на воздухе, приобретая янтарный оттенок. Древомир отступил и полюбовался результатом.

– Проще пареной репы! – объявил он, раздувая щёки от гордости. – Видали, на что способен мастер, всю жизнь проработавший с деревом!

Петруха, сколачивавший второй каркас, буркнул себе под нос, но достаточно громко.

– Ага, мастер. Только идея Ярого, а слизня тащил на горбу я. Рискуя жизнью, между прочим.

Древомир так зыркнул на него, что Петруха мгновенно поправился.

– Да я чё? Заслуга‑то ваша, конечно! Без вас и мастерской бы не было! Вы главный, верно я говорю, Ярый?

Мы с Древомиром переглянулись и дружно расхохотались. Петруха захлопал глазами и обиженно засопел.

– Чего вы ржете? Я что‑то не то ляпнул? – пробормотал он растерянно.

Объяснять ему мы ничего не стали, вместо этого вернулись к работе.

Следующие часы слились в однообразный ритм. Я крутил пресс, Древомир орудовал ножом. Петруха сколачивал каркасы и укладывал украшения. Каждая столешница требовала три прохода прессом. Потом каркас снимали с площадки и ставили сушиться, а слизней подкармливали.

К закату мы залили семь столешниц. Янтарные плиты с проступающими медными узорами. Странно, но эти слизни почему‑то дают эпоксидку другого цвета, предыдущий был с зеленцой, а эти вон какие, золотистые. Впрочем, так даже лучше, на мой московский взгляд.

Петруха вытер лоб и уставился на ряд заготовок. Глаза его сияли как два серебряника на солнце.

– Какой там месяц! – выпалил он восторженно. – Мы за неделю двадцать столов сделаем!

Древомир подошёл и постучал костяшками по лбу Петрухи. Вышло очень звонко.

– Дурья твоя башка, – проворчал старик. – Тут работы ещё непочатый край. Ножки выточи, всё зашкурь, лаком покрой. Поперечины подгони и закрепи. А он за неделю, ишь какой быстрый нашёлся. Как понос, сразу в две штанины.

Петруха потёр лоб и приуныл, но ненадолго.

– Вали домой, – отрезал Древомир. – Завтра в семь утра чтоб в мастерской стоял. Опоздаешь хоть на минуту, скормлю слизням.

Угроза подействовала как заклинание. Петруха моментально рванул к выходу и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Мы остались вдвоём. Древомир окинул взглядом ряд столешниц и хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью.

– Ну, в целом парень‑то прав, – признал он негромко. – Может, и за неделю управимся. Если ты новых проблем не сыщешь на свою голову.

– Всё будет хорошо, – ответил я с уверенностью, которой не чувствовал. – Без проблем не обойдёмся, но явно справимся.

– Ладно. Пошли домой, а то жрать дюж охота.

Я шагнул следом за Древомиром радуясь тому что теперь в мастерской не сказать что подмастерье, а скорее подмастерье над подмастерьем. Повышение в должности как никак!

Вернувшись домой я приготовил ужин, мы перекусили и я лёг на печку ожидая, пока Древомир задремлет. Старик захрапел через десять минут, накрывшись овчиной до подбородка. Я задул лучину догоравшую в плошке и тихо вышел из избы.

Аккуратно закрыл за собой дверь, чтобы она не скрипнула, а после направился к сараю. Внутри пахло прелым сеном, а на стене висели вилы, коса и пара серпов. Я снял вилы и сбил с них зубастое навершие. Осталась палка, гладкая и увесистая. Полтора метра ошкуренного ясеня, импровизированная бита, так сказать.

Черенок в руке лежал как влитой. Таким не убьёшь, но покалечить можно запросто. По этому бить лучше по рёбрам, суставам и голеням. Максимальная боль, а вот риск для здоровья минимален. На стройке с подобными палками таскались ночные сторожа ведь табельное оружие им не полагалось.

Тяжело выдохнув, я вышел со двора и растворился в темноте. Луна пряталась за облаками, а деревня тонула в чернильном мраке. Только в редких окнах мерцали огоньки лучин.

Я крался вдоль заборов, держась в тени. Черенок прижимал к ноге, чтобы не мелькал на свету. Идти старался мягко и беззвучно, на подушечках пальцев.

За первым забором залаяла собака. Хриплый злой лай, от которого хотелось прибавить шаг. Я замер и переждал. Пёс побрехал с полминуты и затих, после чего я двинул дальше.

Проходя мимо домов я дивился тому что даже в деревне жизнь продолжается с наступлением ночи. В одном из окон показалась крупная баба с поварёшкой. Она наотмашь лупасила ею мужа мужика. Тот уворачивался, прикрываясь руками и что‑то жалобно пищал. Семейная идиллия, достойная масляных красок.

Через два двора открывалась картина иного толка. Молодая пара обжималась за занавеской. Силуэты переплетались, занавеска ходила ходуном.

Я усмехнулся и двинулся дальше. Интересно как скоро молодая парочка превратится в склочную семью и превратятся ли вовсе?

Стараясь не наступать в лужи я прокручивал в голове расклад. Три внука старосты Микулы, были отморозками, это понятно. Семейное древо у них с гнильцой.

Громила, сын местного кузнеца и старостиной дочери. Широкоплечий, тупой и уверенный в своей безнаказанности. Дедов любимец скорее всего.

Крысомордый и Ушастый были из другого гнезда. Их покойный отец, сын старосты, спился до смерти пару лет назад. Мать, тётка Зинка, села старосте на шею. Жила за его счёт и тянула деньги. Детей не воспитывала, кормить не кормила. Щенки выросли на улице и озверели. Таких бы в детскую комнату милиции, впрочем даже там вряд ли бы из них сделали людей.

Впереди замерцал костёр. Рыжее пятно у самого частокола. Искры взлетали в темноту и гасли. Я замедлил шаг и прислушался.

У костра сидела компания. Громила, Крысомордый, Ушастый и три деревенские девчонки. Молоденькие, лет по пятнадцать, щекастые и румяные. Хихикали и жались к парням.

На земле стоял жбан с вином. Крысомордый хлестал пойло. Ушастый обнимал за талию рыженькую девку. Громила развалился на бревне и жевал сухую рыбину, пока ещё одна девица сидела у него на колене обняв за шею.

Крысомордый оторвался от жбана и загоготал.

– А этот хрен старый, батя Анфиски, представляете? – заплетающимся языком начал он. – Мы ему говорим, подгони вяленой рыбки, будь человеком! А он говорит мол пошли в задницу дармоеды!

– Ну мы ему и навешали, – подхватил Ушастый горделиво. – Я первый ему в ухо зарядил!

Девчонки восторженно заохали. Рыженькая прижалась к Ушастому теснее.

– Какие вы отважные, ребята, – пропищала она. – С вами прям как за каменной стеной!

Храбрецы, избившие пожилого мужика за отказ поделиться рыбой. Да уж, герои и стена из них невероятно надёжная.

Я почувствовал как начинаю закипать от злости и сжал черенок сильнее. Однако торопиться нельзя, нужно подождать удобного момента.

Со стороны деревни раздался грозный топот. К костру вылетела бабища в наспех накинутом тулупе. Широкозадая, с красным лицом и растрёпанными волосами. Увидев одну из девчонок, она схватила её за волосы и заорала на всю окрулу:

– Маруська, подстилка чёртова! Ночь на дворе, а ты тут шляешься⁈ А ну домой, шалава!

Маруська завизжала и упёрлась ногами, цепляясь за Громилуу равнодушно взирающего на этот цирк.

– Маманька, пусти! Больно! – верещала девица. – Мы ничего такого не делали!

– Я те покажу «ничего такого»! – мать дёрнула сильнее. – Отец узнает, так тебя хворостиной отходит, месяц не сможешь на жопу сесть!

Маруську уволокли в темноту. Визг затихал по мере удаления, но не прекращался. Громила зевнул и поднялся с бревна отряхивая штаны.

– Ладно, пошёл я домой, – бросил он. – Завтра свидимся.

– Ага, давай, – отозвался Крысомордый, не отрываясь от жбана с вином.

Ушастый махнул рукой, не выпуская рыженькую из объятий. Вторая девка сидела рядом с Крысомордым и ковыряла палочкой в золе.