Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 95

Я сидел на залитом водой днище. Дышал так, словно пробежал марафон в противогазе. Кастет намертво прилип к пальцам, разжать кулак не получалось. Руки тряслись, грудь горела от порезов. По щеке текло что‑то склизкое.

Вытер лицо рукавом и посмотрел на мутный след. Кровь этих тварей остывала на коже, стягивая её как засыхающий клей. Я сплюнул в воду и потянулся к веслу.

Нужно грести к левому берегу. Григорий ведь предупреждал, а я утонул в своих мыслях и забыл. Вёсла заскрипели в уключинах. Лодка двинулась вперёд, оставляя за кормой расплывающееся бурое пятно. Два тела медленно уходили вниз по течению, кружась в ленивом водовороте.

Я грёб и поглядывал на воду. Пузыри больше не появлялись. Пение птиц потихоньку возвращались. Через четверть часа лес по правому борту снова зашелестел и утонул в щебете птиц.

Солнце по‑прежнему светило ярко и безмятежно. Река несла свои воды как ни в чём не бывало. Словно пять минут назад меня не пытались сожрать. До родной деревни оставалось всего ничего. Я стиснул зубы, налёг на вёсла и погрёб вдоль левого берега.

На правом берегу, среди корней прибрежной ивы, что‑то шевельнулось. Мелькнула серо‑зелёная макушка, блеснули мутно‑белые глаза. И всё это скрылось под водой без единого всплеска. Однако нападения не последовало. Странно всё это. Будто тварей что‑то держало на правом берегу и не давало доплыть до левого. Может волхвы раскидали какие‑то обереги или ещё что? Чёрт их знает.

Когда мышцы стали пылать огнём и отказывались двигаться, деревня показалась из‑за излучины как‑то разом, вся целиком, словно кто‑то отдёрнул занавеску. Частокол на холме, вышки с дымящимися трубками стражников, покосившиеся крыши, огороды и задворки, от которых по склону тянулись жёлтые полосы выжженной травы.

Я направил лодку к пологому берегу, где из глинистого откоса торчали корни старых ив, и загнал её носом в мелководье. Весло воткнулся в илистое дно, и лодка остановилась позволив мне спрыгнуть на берег. С трудом я вытащил плоскодонку на берег и полез вверх по склону, цепляясь руками за траву.

Добравшись до частокола, я кивнул стражнику на вышке и тот тут же спрыгнул вниз завалив меня вопросами.

– Ха! Ярый, ты где пропадал? А чего весь в крови? Медведь в лесу напал что ли? Или это ты с перепоя в куст малины влез и рубаху порвал?

– Очень смешно. – Скептически ответил я и пошел дальше.

– Да ладно тебе. Чё ты? Обиделася что ли? Расскажи чё случилось то?

– Жена твоя поцарапала меня в порыве страсти. – Буркнул я, но стражник не услышал.

Деревенская улица встретила меня запахом навоза, печного дыма и кислой капусты, и все три аромата перемешались в такой коктейль, от которого нос нормального человека попытался бы сбежать с лица. Но для меня после болотной сырости ведьминых угодий и дыхания тварей напавших на реке даже навоз ощущался почти как дорогой парфюм. Родные ароматы, чтоб их.

Я свернул на тропинку, ведущую к дому Древомира, и прибавил шагу, потому что беспокойство за мастера грызло меня с самого утра. У калитки Древомирова дома я остановился перевести дыхание и увидел Петруху. Рыжий детина сидел на крыльце, подперев щёку кулаком, и ковырял ногтем заусенец на большом пальце с сосредоточенностью хирурга, проводящего операцию на открытом сердце.

При виде меня он вскочил с такой скоростью, что крыльцо жалобно скрипнуло, а половица под его левой ногой прогнулась на добрый сантиметр.

– Ярый! – выпалил Петруха, и на его веснушчатой физиономии проступило такое облегчение, какое я видел только у прорабов, когда им сообщали, что проверка из Ростехнадзора перенесена на следующий квартал. – Ты чё такой потрёпанный? Случилось чего?

– Ага. Аллергия у меня, вот и расчесал кожу до крови, – усмехнулся я, сбрасывая мешок на крыльцо. – Как мастер?

Улыбка мигом слетела с Петрухиного лица, и он покосился на дверь, понизив голос до шёпота, который при его комплекции звучал примерно как нормальная человеческая речь:

– Худо, Ярый. Совсем худо. Третий день не встаёт. Есть почти перестал, только воду пьёт, да и то через силу. А вчера ночью бредил и звал какую‑то Пелагею.

Пелагею значит он звал? Не меня, спасителя старческой морды, а ведьму, в которую когда‑то был влюблён. Оно и понятно, когда человек чувствует приближение конца, он вспоминает людей, которых любил. Даже если любовь эта осталась безответной.

– Ну что Петя? Танцуй. Я сплавал в город и немного заработал. – Сказал я протянув Петрухе четыре золотых.

Петруха моргнул, не веря смотря на мою ладонь. Рот его приоткрылся от удивления, веснушки расползлись по лицу, глаза округлились, и он стоял не шевелясь секунд пять, прежде чем до его мозга дошло, что золото настоящее и никуда не исчезнет, как и его свадьба с Анфиской.

– Это на троих? – выдохнул он.

– Это только твоя доля. – Улыбнулся я вложив монеты в его громадную ладонь.

Петруха сжал кулак и взвизгнув от счастья стиснул меня в объятиях так что рёбра захрустели.

– Ярый! Ярый! Я же так скоро женюсь получается! Ещё чуть чуть и…

– Отпусти, задушишь, – прохрипел я, и Петруха разжал руки, но продолжал сиять так, будто проглотил лампочку.

– Прости. Эт я, от переизбытка чувств. – Виновато произнёс Петруха.

– Всё нормально. Можешь идти отдыхать. Я сам за мастером присмотрю.

– Ага. Ты это, если чего, шуми. Я подскочу и помогу.

– Договорились.

Петруха кивнул, спрятал золото за пазуху, прижав их ладонь к груди и метнулся к калитке с грацией молодого лося. Перемахнул через неё, не потрудившись открыть, и понёсся по улице радостно насвистывая какую‑то мелодию.

Я проводил его взглядом, а после вошёл в дом.

В горнице пахло застоявшимся потом. Видать мастер в баню давненько не ходил. Да и как он сходит, если уже третий день не встаёт с кровати? Ставни были прикрыты, и в полумгле я не сразу разглядел Древомира, ведь он будто слился с кроватью, став её частью, как старая подушка или сбившееся одеяло.

Мастер лежал на спине, укрытый овчинным тулупом до подбородка. Борода торчала над краем тулупа. Лицо было серым, высохшим, с запавшими глазами и обострившимися скулами, по которым я определил, что за неделю он потерял килограммов пять, не меньше. Грудная клетка быстро поднималась и опускалась, при каждом вдохе из горла доносился тихий, едва слышный присвист.

Я присел на край кровати и Древомир тут же открыл глаза. Мутные, красные, с желтоватыми белками, в которых читалась такая усталость, что мне на мгновение стало физически больно на него смотреть. Он перевёл взгляд на меня, моргнул и слабо шевельнул губами.

– Ярый… ‑‑‑ прохрипел он, и голос его прозвучал как шелест наждачной бумаги по сухому дереву. – Послушай, – начал он, и каждое слово давалось ему с усилием. – Мне совсем худо, Ярый. Чую, скоро помру.

– Мастер, вы чего помирать‑то собрались? – перебил я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри всё сжалось. – Вы ведь говорили, что всех нас переживёте. Помните?

На сухих, потрескавшихся губах мастера проступила слабая улыбка, от которой морщины на лице разгладились, и на мгновение он стал похож на того Древомира, которого я знал, грозного, ворчливого и несгибаемого. Но улыбка продержалась всего пару секунд и погасла, как лучина на сквозняке.

– Видать, судьба решила по‑другому распорядиться, – произнёс он тихо, глядя в потолок. – Мастерская и дом тебе останутся, наследников то я не нажил.

– Да бросьте, нечего себя раньше времени хоронить. – Начал было я, но Древомир меня прервал.

– Послушай. Тебе лучше продать что сможешь и уехать отсюда, – продолжил Древомир, и голос его стал жёстче, несмотря на хрипоту. – Насовсем. Собери барахло, возьми инструменты, и уезжай в место, где тебя никто не знает. Устроишься в городе, мастерскую откроешь. Руки у тебя теперь не кривые, голова варит, а столы твои… – Он помолчал и добавил тише. – Столы твои, паршивец, лучше моих.

Древомир поднял трясущуюся руку и ткнул меня пальцем в грудь.