Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 97

Закончив с курами, я направился к бане. Нужно было помыться и осмотреть раны полученные от водных тварей. Кажется их утопцами называли.

Я затащил внутрь охапку дров, сложил их в каменку, высек огонь кресалом и принялся ждать, пока баня прогреется. Сел на лавку, привалился спиной к стене и на минуту прикрыл глаза, чувствуя, как гудят мышцы и ноют натруженные суставы. Ещё бы пару минут и я бы провалился в сон, но каменка наконец раскалилась и от её стенок пошёл сухой обжигающий жар, я стянул через голову рубаху и замер.

По груди, от левого плеча наискось к правому боку, расползалась алая сетка из тонких воспалённых линий, похожая на паутину. Царапины от когтей утопца. Когда я получил эти отметины, они казались неглубокими и безобидными, обычные царапины, каких за неделю в лесу набирается с десяток. Но сейчас кожа вокруг каждой линии покраснела и припухла.

Я провёл пальцами по одной из царапин и поморщился. Горячая, плотная, с характерной пульсацией, которая выдаёт воспалительный процесс. Очевидно что когти твари были грязными, а я вместо того чтобы обработать раны, щеголял как будто бессмертный и занимался делами.

В правом верхнем углу зрения замигало золотистое уведомление, и я перевёл взгляд на полупрозрачные строчки системного сообщения.

ВНИМАНИЕ!

Обнаружено бактериальное заражение.

Степень: умеренная, с тенденцией к распространению.

Запас живы направлен на ускорение метаболических процессов и подавление инфекционного очага.

Текущий запас живы: 215 / 300

Ого. У меня ведь после поездки в город запас живы был забит до краёв. А теперь всё будет выкачано под ноль, для исцеления. Впрочем, это даже хорошо что система автоматически запустила процесс метаболизма. Без неё, я возможно уже бы лежал овощем и пускал слюни.

В прошлой жизни подобные царапины лечились йодом и пластырем, а в запущенных случаях курсом антибиотиков. Здесь же антибиотиков нет, зато есть жива, и она работает не хуже.

Я плеснул воды на каменку и пар ударил в потолок белёсым облаком, обрушившись вниз обжигающей волной. В голове промелькнула мысль что париться при воспалительной реакции не лучшая идея, но я так вонял, что не стал останавливаться на полпути к чистоте.

Забрался на полок, вытянулся во весь рост и уставился в потолок, постепенно расслабляясь. Горячий воздух проникал в каждую пору, в каждую мышцу, размягчал коросты на царапинах и разгонял кровь по сосудам, помогая живе добраться до каждого воспалённого участка. В голову лезли дурные мысли, но я сосредоточился на треске дров и погрузился в подобие транса.

Через полчаса тяжело дыша я выбрался из бани, окатил себя ведром колодезной воды и почувствовал, как тело наливается силой. Царапины на груди по‑прежнему алели, но припухлость вокруг них заметно спала, и пульсация утихла, хотя сами ранки размокли и стали сочиться сукровицей.

Я выбежал из бани в одних трусах и вернулся в дом. Подкинул поленьев в печь, проверил мастера. Древомир спал, и постоянно вздрагивал будто ему снились кошмары. Если всё пойдёт по плану, то весьма скоро я поставлю старого на ноги.

Я забрался на печку, подложил под голову войлок, пахнущий дымом и овчиной, и закрыл глаза. Тело гудело от усталости. Чувствуя как отключается сознание я успел увидеть тускло мерцающую строчку системного сообщения в углу зрения:

Бактериальное заражение: нейтрализация 12%. Процесс продолжается.

Надеюсь к утру жива разберётся с заразой процентов на сорок, а через пару дней от царапин останутся только розовые рубцы. А ещё мне надо… Додумать я не успел, так как провалился в сон.

Проснулся я от того что спина ныла так, словно по ней всю ночь маршировал взвод пехотинцев в кованых сапогах. Я разлепил глаза и уставился в закопчённый потолок, на котором паутина покачивалась от сквозняка, как маятник в старых часах.

За окном брезжил серый рассвет. Петухи ещё молчали, но где‑то на краю деревни лениво тявкала собака. Я сел на печке и машинально глянул в правый верхний угол зрения.

Бактериальное заражение: нейтрализация 41%. Процесс продолжается.

Текущий запас живы: 0 / 300

Жива за ночь подъела запасы изрядно, но дело своё делала исправно. Царапины на груди ещё саднили, но припухлость почти сошла. Одной проблемой меньше.

Из‑за перегородки послышалось дыхание Древомира. Дышал он так как будто каждый вдох стоил ему невероятных усилий. Тихий присвист на вдохе, долгая пауза, хриплый выдох. Ритм повторялся снова и снова, размеренный и пугающий одновременно.

Я скатился с печки и заглянул к мастеру. Он лежал на спине, серый, высохший, с заострившимися скулами. Кружка с водой на тумбе стояла нетронутой. Миска с картошкой тоже.

Я быстро растопил печь, разогрел остатки картошки и отнёс Древомиру. Мастер приоткрыл мутные глаза, посмотрел на миску и отвернулся к стене.

– Не хочу, – прохрипел он.

– А я не спрашивал, хотите ли вы. – Я подсунул ему ложку и сел на край кровати, всем своим видом давая понять что уходить не собираюсь. – Ешьте. Через два дня к пристани подойдёт корабль за нашими столами.

Древомир посмотрел на меня долгим взглядом, в котором усталость боролась с любопытством и любопытство победило.

– Какой ещё корабль? – Голос его дрогнул, но пальцы ухватили ложку.

– Потом расскажу. Ешьте.

Мастер через силу съел половину миски. Запил водой и откинулся на подушку. Я укрыл его тулупом и вышел, аккуратно притворив дверь.

Куры встретили меня у курятника кудахтаньем на грани истерики, как профсоюз на перебитой стройке, когда задерживают зарплату. Рыжая несушка по обыкновению клюнула в колено, за что была награждена лишней горстью зерна. Я рассыпал корм, собрал три яйца, которые оставил в сенях, а после направился к мастерской.

Замок щёлкнул и я вошел внутрь утонув в аромате смолы, лака и стружки. Родной запах от которого руки сами тянулись к инструменту.

Семнадцать столов стояли вдоль стен ровными рядами, накрытые рогожей. Я сдёрнул покрывало с ближайшего и присел на корточки, осматривая товар при утреннем свете, который пробивался через узкое окошко над верстаком.

Первый стол без нареканий. Столешница сияла, ножки стояли крепко, стыки плотные. Второй тоже. Третий заставил меня нахмуриться. Я провёл пальцем по кромке и обнаружил наплыв лака в углу, где обожжённая доска стыкуется с прозрачной рекой. Мелочь, конечно, но покупатель должен получить идеальный стол, а не сделанный на отвали.

На стройке мне попадались прорабы, которые принимали работу по принципу «с трёх метров не видно, значит нормально», и каждый раз потом за ними переделывали.

Я обошёл все семнадцать, снимая рогожу и придирчиво осматривая каждый стол на свету, переворачивая, проверяя ножки на люфт, проводя ладонью по столешницам.

Из семнадцати безупречных оказалось двенадцать. Пять требовали доработки: на одном лак лёг неровно, на другом ножка едва заметно люфтила, у третьего обнаружилась микроскопическая трещинка в лаковом слое, четвёртый нуждался в дополнительной полировке кромки, а у пятого царга слегка отошла от шипа и при нажатии подавала предательский щелчок. Работы часа на четыре, если не отвлекаться.

Я закатал рукава и взялся за шкурку. Каждую неровность, каждый бугорок лака, каждый микрон отклонения я ощущал подушечками так отчётливо, как слепой читает шрифт Брайля. Навык обработки древесины второй ступени вкупе с узлами живы давал такое преимущество, что работа шла почти без остановок. Видать узел в сердце и два в лёгких одарили меня небывалой выносливостью и это радовало.

Наплыв лака я снял мелкой шкуркой в двадцать движений и покрыл заново, тонким равномерным слоем. Люфтящую ножку расклинил сосновым клинышком, вогнав его в паз киянкой до тугого посвиста.

Трещинку зашлифовал и прошёлся поверх каплей свежего лака. Царгу подогнал, вбив шип на место и зафиксировав деревянным нагелем, смазанным рыбьим клеем. Полировку кромки довёл до зеркального блеска, работая шкуркой от грубой к тонкой и заканчивая куском сухой рогожи.