Оперативник с ИИ. Том 3 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 28

Он затянулся сигаретой так глубоко, будто хотел вместе с дымом проглотить свои слова обратно.

— И, понимаешь, ну некому было это делать. Время тогда было такое, что каждый человек на счету. Наши негласные сотрудники один за другим попадали под удар. Некоторые просто исчезали.

Он посмотрел на меня.

— И мы начали искать, откуда протекает.

Он растопырил пальцы, будто показывал брешь в старой лодке. Будто хоть что-то могло ещё смягчить самую суть его слов. Я молчал.

— Мы считали… — он сделал паузу, будто каждое слово давалось ему тяжело. — Мы тогда сочли, что твой отец давал эту информацию за деньги. За большие деньги.

Я почувствовал, как пальцы сами сжались в кулаки.

— Это… бред.

Степаныч покачал головой.

— У Виктора не было выбора. Когда всё это всплыло, он должен был… короче, он пошёл брать твоего отца.

Румянцев посмотрел на стол так, будто видел перед собой ту сцену.

— Всё произошло быстро. Твой отец начал стрелять. Он ранил Виктора.

Я замер.

— А Виктор… — тихо сказал Степаныч, — убил его.

В кабинете стало очень тихо.

— Он, конечно, предлагал Николаю сдаться. Но твой отец ведь был упрямый. Такой же упрямый, как ты.

Степаныч с силой затушил сигарету в пепельнице, просто раздавил её о металл.

— Для нас это был шок, — он устало махнул рукой. — Да как вообще такое назвать? Это был полный кабздец.

Он долго молчал.

— Но мы… — сказал он наконец, — не стали выносить это наружу. Не смогли… опозорить память о нашем друге.

Он посмотрел на меня.

— Поэтому тебе сказали, что… он убит неизвестным бандитом.

Он снова замолчал.

— Версия была такая, — продолжил Степаныч, глядя куда-то мимо меня. — Подговорили следака из прокуратуры, всё аккуратно оформили. Сделали несчастный случай. Ну, дескать, твой батя перепил, белочку словил, начал стрелять по прохожим.

Он говорил медленно, будто сам заново прокручивал всё в голове.

— У нас была конспиративная хата. Там Витька и пытался его взять… образумить. А твой отец устроил стрельбу, ранил Виктора. Потом всё представили так, будто Витька принял его за бандита и через дверь, через филёнку двери, открыл огонь.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри постепенно поднимается холод. Как он заволакивает меня до горла, до глаз. Как всё смерзается в ком.

— Но он ведь стрелял специально, — тихо сказал я. — Он стрелял, чтобы убить моего отца.

Степаныч тяжело вздохнул.

— Егор… сам подумай. У него не было другого выхода. Тогда уже столько людей погибло. Вся наша оперативная сеть рушилась. Осведомителей убивали одного за другим. Люди пропадали.

Он провёл рукой по лицу и снова заговорил, уже более резко.

— Это не сейчас, когда мы кражи великов и телефонов расследуем, да ещё вон, с системами этими, можно прямо в кабинете всё узнать. Тогда время было темное, столько оружия болталось, заказные убийства шли потоком. Вымогательства. Похищения людей. Предпринимателей на счётчик ставили пачками. Конкурентов устраняли. Фирмы отжимали. Как хочешь назови, а это была настоящая война.

Он ткнул пальцем в воздух, словно пытался попасть в то самое прошлое, подцепить его и притащить сюда, чтобы я увидел всё сам.

— Мы на работу как на войну ходили. И жили по законам военного времени.

Я молчал.

— И во всей этой бодяге мы разбирались, — продолжил он. — Понимаешь? Мы и только мы, потому что некому больше.

Он сделал паузу.

— А потом, вот сам себе представь, выясняется, что информация утекает прямо из отдела. Такая информация, которая многим стоит жизни.

Я покачал головой.

— Я не верю, что мой отец предатель.

Степаныч нахмурился.

— Он и не предатель, Егор. Он просто… повёлся.

Румянцев достал новую сигарету.

— Повёлся на красивую жизнь. На деньги. Ты сам знаешь, как тогда зарплату платили. Хотя… — он посмотрел на меня. — Ты тогда маленький был, наверное, ни фига не помнишь.

Он усмехнулся безрадостно.

— Как платили? Да ни хрена её не платили. Месяцами.

Он чиркнул спичкой и наконец прикурил.

— На заводе продукцией выдавали, а нам… вообще шиш. А если и платили, то такие копейки, что на них семью не прокормишь. Хлеб, крупы, гороха мешок купишь. На завтрак гречка, на ужин гречка. Пустая, так её, без масла, что аж в горле комом встает.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Он вообще-то ради тебя, наверное, старался. Сын растёт, надо одеть, обуть, накормить.

Я резко покачал головой.

— Не верю. Не мог он. И не жили мы богато. Никогда…

Я почувствовал, как голос начинает дрожать.

— Он не работал на бандитов.

— Да не работал он на них, — устало сказал Степаныч. — Он продавал информацию. Дал слабину. Служба эта… его сломала.

Он помолчал.

— Такое тогда случалось. Не он один, Егор, не он один.

Я смотрел на него, пытаясь собрать мысли.

— Почему вы раньше мне об этом не рассказывали? Вы же знали, что я буду искать.

Степаныч долго молчал.

— Потому что ты не был готов, — сказал он наконец. А потом ещё раз внимательно посмотрел на меня и добавил: — И если честно… ты и сейчас не готов.

Я сжал кулаки. А он продолжил уже тише:

— Мы потом, конечно, всё подчистили. Из архивов убрали лишнее. Тогда ведь электронных баз не было, всё проще делалось. Сожги лист, и нет бумажки.

Он отвёл взгляд.

— Мы хотели тебя уберечь.

Я ничего не сказал.

— Мы знали, что когда ты вырастешь и пойдёшь служить в милицию… — он горько усмехнулся. — Ты начнёшь копать и рано или поздно докопаешься. За сроком давности всё уничтожили, — продолжил Степаныч, глядя на стол. — Да там и дела-то толком не было. Расследование, говоришь, а что там было расследовать? Если мы и так всё знали… Отказной материал сделали и всё. В архив списали.

Я сидел на стуле, не двигаясь, и чувствовал себя так, будто по мне только что проехался танк. В голове гудело, мысли путались, а тело почему-то не слушалось. Подняться я просто не мог, словно тяжесть всей этой истории вдруг навалилась на плечи разом.

Но внутри всё равно что-то упорно сопротивлялось услышанному. Нет, нет. Не может всего этого быть.

Потому что…

Не зря же отец спрятал эту фотографию. Не зря он написал на обороте эти слова. И этот странный вопросительный знак в конце фразы… Он будто не утверждал, а спрашивал. Словно сомневался, а расскажут ли его друзья правду.

А главное — дата. Третье июня. За день до его смерти.

Получается, он уже тогда чувствовал, что может не вернуться. А если бы он просто, как говорил Владимир Степанович, сливал инфу от случая к случаю, скорее редко, чем часто, то откуда было взяться таким подозрениям?..

Нет, чёрт возьми. Что-то здесь было не так.

Я сидел молча и ничего не говорил вслух, но внутри уже формировалось решение. Нужно докопаться до истины. Не просто принять услышанное, а проверить всё самому.

Степаныч, похоже, уловил мои мысли.

— Не ходи к нему, — сказал он.

Я поднял глаза.

— К кому?

— К Старожилову, — ответил он. — Ничего нового он тебе не скажет. Только нервы себе протреплешь и время потеряешь.

Он кивнул на фотографию.

— Я тебе и так всё рассказал. Поверь.

Я посмотрел на него внимательно.

— Откуда вы знаете, что я к нему пойду?

Степаныч устало усмехнулся.

— Понятно, что ты себе сейчас думаешь. Вижу по тебе. Я тебя уже не первый год знаю. Да и я бы, наверное, пошёл.

Он затушил сигарету.

— Когда у тебя в голове что-то щёлкает, ты всегда идёшь до конца.

Я медленно поднялся со стула.

— А я всё-таки схожу.

Степаныч развёл руками.

— Ну как знаешь.

Я подошёл к столу.

— Тогда позвоните ему. Назначьте нам встречу.

Он покачал головой.

— Да куда? Нет у меня его номера, Егор.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Как это нет? Он же ваш друг, Витька.

Он усмехнулся безрадостно.