Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 17

— Копай, — коротко приказал Травин.

Казаки взялись за лопаты. Снег снимался легко, но под ним оказался слой прелой листвы, перемешанный с хвоей и мхом. Внутри этот слой был горячим.

— Не зря он так воняет, — проговорил Терентьев, отбрасывая лопатой очередную порцию тлеющей массы. — Подстил этот гореть начал изнутри. Всю осень дожди лили, промочило всё насквозь, а тут мороз ударил, сверху снегом запечатало. Вода наружу не вышла, вот и преет теперь, греется сама собой.

Мы копали канаву, пытаясь изолировать горящий участок, отбрасывая снег и землю. Но огонь оказался хитрее. Едва мы откапывали один очаг, как в другом месте начинала пробиваться струйка дыма. Горящая подстилка тянулась под снегом, словно живая, и найти её границы было почти невозможно.

— Надо жечь встречный пал, — вдруг сказал Терентьев. — Пускаешь огонь навстречу, он жрёт сухую траву, а дальше идти нечем.

— Ты с ума сошёл, — рыкнул Травин. — Лес подпалить?

— Если не пустить, хуже будет, — спокойно возразил Иван. — Тогда огонь совсем не остановишь.

Пока сотник колебался, огонь дал о себе знать с новой силой. Сначала мы заметили, что тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из-под снега, стали гуще. Потом в одном месте, где земля особенно просела, дым начал выбиваться прерывисто, с тихим свистом, и на мгновение среди него мелькнул редкий всполох. Он тут же погас, но воздух вокруг задрожал сильнее, и запах гари ударил в нос.

— Да вы гляньте, господин сотник, — сказал Терентьев. — Огонь ищет выход. Ещё немного — и запалит сухостой, тогда весь лес займётся. Решайтесь.

Травин выругался сквозь зубы и кивнул.

— Жги.

Терентьев взял у Дянгу горящую головешку и, пригибаясь, пошёл вдоль опушки, поджигая сухую траву и кустарник. Огонь, пущенный навстречу, занялся быстро, побежал вперёд с треском и гулом. Мы отступили на выжженную полосу, чувствуя, как жар обжигает лица.

Казаки, не дожидаясь команды, бросились засыпать снегом край встречного пала, чтобы он не разгорелся слишком широко. Кто-то из наших срубил несколько молодых лиственниц и принялся рубить лапник — ветки с плотной хвоей, которые можно было настелить поверх снега, чтобы замедлить распространение тепла.

— Клади вокруг очагов, — велел Травин, показывая на места, где снег уже успел растаять и земля дымилась.

Мы укладывали лапник в два-три слоя, присыпая сверху рыхлым снегом. Это не гасило огонь, но и не давало ему идти дальше, отсекая сухую подстилку от прорывов пламени.

Двое казаков принесли длинные жерди, на которые наспех насадили железные крюки. Такие в кузнице делали для выволакивания брёвен. Теперь мы тыкали ими в землю перед собой, прощупывая глубину тления. Там, где жердь легко входила в горячую массу и начинала дымиться, принимались копать.

Казалось, что во всём этом почти нет смысла. Стоило хоть немного ограничить очаги, как пламя прорывалось в другом месте. Запах дыма и гари становился почти невыносимым. Странный лесной пожар, начавшийся прямо под снегом, никак не хотел сдаваться.

Глава 7

Мы набивали вёдра смесью снега и земли, чтобы засыпать тлеющие очаги. Грязь забивала поры, не давая огню питаться воздухом, и остывала медленнее чистого снега.

— Не ленись, мешай снег с землёй! — Крикнул Иван, накладывая в ведро мокрую кашу.

— Держитесь! — завопил Травин, показывая на новый очаг.

Гришка с Федькой кинулись туда с ведрами. Федька поскользнулся, но Гришка успел подхватить его и оттащить. Мгновение — и земля на том месте с шипением осела, выпустив клуб дыма.

— Благодари, — буркнул Гришка, отряхиваясь.

— Угу, — хмуро ответил Федька.

Мы бились с огнём до полудня. Дянгу ходил по краю, прикладывал ладонь к земле, в одном месте велел копать глубже — наткнулись на слой тлеющей листвы в пол сажени глубиной.

— Часто такое бывает? — поинтересовался я, не переставая работать лопатой.

— Раньше было реже, — ответил старик, посматривая на дымящуюся землю. — Теперь чаще. Лес сохнет, зимы теплеют. Духи огня сердятся, потому что люди перестали лес беречь.

— Может, и правда, мы много лесу порубили за осень…— сказал я, не столько соглашаясь, сколько размышляя вслух.

— Может, — Дянгу не стал спорить.

К вечеру вернулись в лагерь. Умка, увидев меня, молча обняла.

Травин собрал всех у костра:

— Спасибо старику за науку. Теперь будем знать, как с таким огнем управляться.

Дянгу неспешно покуривал трубку:

— Не хвалите. Духи огня не успокоились, только затаились. К весне опять может вспыхнуть.

Казаки переглянулись, но спорить не стали — слишком свежи были воспоминания.

Я зашел в землянку, скинул прожженный тулуп. Умка сидела на корточках у очага, перебирая мою походную сумку. Она лихо вытряхивала песок, расправляла ремешки. Увидела меня, кивнула на лавку:

— Садись.

Я повиновался. Она подошла с мокрой тряпицей, взяла мою руку, молча начала стирать сажу. Я смотрел, как её пальцы скользят по моим ладоням, как сосредоточенно она выскребает грязь из-под ногтей. В землянке было тихо, только потрескивали угли в очаге.

Закончив с одной рукой, она принялась за другую. Я не говорил ни слова — она не любила, когда мешали. Когда сажи не осталось, она подняла мою ладонь, повернула к свету, проверила. Коснулась мозолей на пальцах, на секунду задержала руку в своей. Потом отпустила, поднялась, взяла с полки берестяной туесок.

— Есть будешь? — бросила она.

— Буду.

Она достала вяленую рыбу, разломила на куски, выложила на дощечку. Рядом поставила кружку с горячим чаем. Я взял кусок, она села напротив, поджав под себя ноги, и смотрела, как я ем.

— Ты чего? — не понял я.

— Смотрю, — пожав плечами, сказала она.

Я усмехнулся, протянул ей рыбу. Она покачала головой, но потом взяла, откусила маленький кусочек.

— Я подшила твои сапоги, — сказала она, продолжая жевать.

Я глянул. Сапоги стояли у печки, сушились. Подошва аккуратно прошита сыромятным ремнём, голенища вычищены.

— Спасибо, — промямлил я.

— Не за что. Сиди, ешь, — она отвернулась к очагу, подбросила ветку.

Я доел рыбу, отпил чаю. Умка молча смотрела на огонь. Потом вдруг поднялась, подошла ко мне, с силой провела рукой по моим волосам, будто проверяла на вшей.

— Сажа в волосах. Ты похож на медведя после пожара, — усмехнулась она.

Она взяла гребень из кости, встала за спиной и методично начала вычесывать. Я чувствовал её пальцы, когда она касалась шеи и когда тянула, распутывая колтуны.

Мы долго так сидели. Она вычесывала сажу, я смотрел на огонь. В землянке было тепло, пахло дымом и сухой травой.

— Готово, теперь не страшно на люди показываться. — она вздохнула, наконец убирая гребень.

Я повернулся, хотел что-то сказать, но она приложила палец к моим губам.

— Молчи. Завтра опять полезешь куда-нибудь. А сегодня сиди.

Она села рядом, прижалась плечом к моему плечу, и мы смотрели на угли. Снаружи свирепствовал ветер и никак не мог нас найти.

Ночью я вышел из землянки. Спать не хотелось, слишком устал, чтобы уснуть. Да, и в голову лезли надоедливые мысли. Над лагерем висело звездное небо, усыпанное мириадами светил. У конюшни маячила фигура. Гришка сидел на чурбаке, курил трубку, смотрел куда-то в темноту.

— Не спится? — уточнил я.

— И тебе? — он подвинулся, освобождая место.

Я сел рядом. Монголик высунул морду из стойла, фыркнул.

— Ты на пожаре-то сегодня молодец, не растерялся— похвалил Гришка после паузы.

— Ты тоже.

— Я-то что, я больше по шашке, — он усмехнулся, выбивая пепел. — А ты всё с едой да с лошадьми, а вон как полез, не хуже любого справился.

— Дянгу подсказывал.

— Дянгу мудрый, но говорить и делать — вещи разные.

Мы помолчали. Где-то за сопками ухнула птица, и снова стало тихо.

— Гриш, ты про Агафью не думаешь?