Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 19

Они вышли из-за камней внезапно — четверо нанайцев с луками, нацеленными мне в грудь. Лица каменные, взгляды злые. Старший, которого я узнал по стойбищу, шагнул вперёд.

— Ты, казак. Зачем тигрёнка взял? Амба — дух. Его нельзя трогать.

— Мать умерла, и он бы умер, — ответил я, прижимая тигрёнка к груди.

— Амба нельзя брать. Беду кличешь.

Я попытался говорить спокойно, рассудительно, как велит казачий обычай, когда ищешь мир:

— Я не враг вам. Амба сама меня позвала. Я не стрелял в неё, когда мы встретились, и она меня не тронула. Теперь она просила спасти детёныша. Если духи будут гневаться, я сам перед ними отвечу.

Старший нахмурился, переглянулся со своими. В его глазах мелькнуло сомнение, но оно тут же утонуло в злости.

— Отдай, казак. Или стрела тебя догонит, — он приготовил лук.

Я шагнул назад. Вместо ответа раздался свист тетивы. Стрела вонзилась в ствол сосны в двух вершках от моего плеча. Я рванул в сторону, уходя за камни. Вторая стрела чиркнула по голенищу, распорола штанину. Тигрёнок взвизгнул, забился у меня под тулупом.

— Стой! — крикнул я, выскакивая из-за укрытия, держа руки на виду. — Вы что творите?

Нанайцы молчали. Только стрелы клацали по тетивам. Я понял, что переговоры не выйдут. Они решили не слушать.

Пришлось бежать.

Я сиганул вниз по склону, перекатываясь через камни, цепляясь за корни. Стрелы свистели над головой, одна пропорола полу тулупа, вторая ударила в землю перед самым носом. Тигрёнок орал, но я не мог его успокоить, только прижимал крепче и нёсся вниз, не разбирая дороги.

За спиной слышались крики, топот. Нанайцы шли по следу, но я знал эти места лучше. У реки я свернул в заросли тальника, пробежал по замёрзшему ручью, где следы терялись на камнях, и только тогда перевёл дух.

Тигрёнок высунул мордочку, часто дышал, дрожал. Я засунул его поглубже, пошёл дальше, не останавливаясь, пока за сопками не скрылось солнце.

В лагерь я ввалился, когда уже совсем стемнело. У ворот стоял встревоженный дневальный, но я только махнул рукой, мол некогда.

Внутри было неспокойно. Казаки толпились у костра, голоса звучали громче обычного. Я сразу увидел Чуруну. Она сидела на чурбаке, укутанная в чужой тулуп, лицо белое, губы трясутся. Рядом с ней стоял Терентьев, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— Что случилось? — спросил я, подходя.

Чуруна подняла на меня глаза и вдруг заплакала, да так громко и протяжно, по-бабьи. Иван обнял её за плечи, стиснул зубы.

— Нанайцы. Ночью напали на наше стойбище. Пока мы с пожаром возились, все ослабли после боя. Они увели женщин и детей. Стариков и тех, кто с оружием встал, порубили. Дянгу…

— Что Дянгу? — сердце ухнуло.

— Дянгу жив. Он отбивался, его ранили, но он живой. Я убежала, когда началась резня. Он велел бежать к казакам, — всхлипывала баба.

— Многих убили? — спросил я.

Терентьев отвернулся. Чуруна только головой покачала, не в силах говорить.

Тут подошёл Травин, на лице ни одной эмоции. Рядом маячил Гаврила Семёнович.

— Жданов. Тоже слышал?

— Слышал.

— Дело поганое. Но нам в него влезать не с руки. Орочи под нашей защитой от богдойцев, это да. Но резать друг друга — это их дела, казачьи, — сплюнул Травин.

— Как это — не с руки? Моя жена там, её отец ранен, её мать… — он не договорил.

— А ты что предлагаешь? Войной на нанайцев пойти? Мы только богдойцев отбили, людей потеряли, силы не те. К тому же нанайцы нам сами помогали, свои они нам. Если мы сейчас с ними повздорим, того и глядишь, все местные против нас встанут. И правильно сделают.

— Они наших убили! — Иван почти кричал.

— Ваших, — поправил Травин. — Орочей. А орочи нам союзники, это так. Но не казаки. Не нам их ссоры разбирать. Сказано было: защищаем от цинских. От себя самих защищать мы не брались.

Из-за спин выглянул британец. Его водили под руки, но он всё равно пытался смотреть свысока. Услышав шум, он остановился, прислушался, потом усмехнулся и заговорил с отвратительным акцентом:

— Я понял. Дикари режут дикарей. А вы, русские, стоите и смотрите. Это потому что вы сами дикари. Бремя белого человека — воспитывать, к цивилизации приобщать. А вы не можете, потому что вы такие же.

В тишине, повисшей после его слов, Иван медленно повернулся.

— Чего он сказал?

Я перевёл коротко. Терентьев шагнул к британцу, но Травин остановил его рукой.

— Стой.

— Слышь, ты. Ты, который с богдойцами пришёл наших людей убивать, который золото наше хотел украсть, ты ещё будешь рассуждать, кто дикарь? — Терентьев схватил британца за грудки.

Он размахнулся и ударил в скулу, с разворота. Британец рухнул в снег, сплюнул кровь, но улыбался.

— Бейте. Это всё, что вы умеете, — сказал он по-русски, коверкая слова.

— Встань, — Иван наклонился к нему. — Встань, я сказал.

— Хватит. Пленный есть пленный. Не позорься, — он оттеснил Ивана.

— Пленный? А ну его в тайгу, господин сотник. Пусть идёт, откуда пришёл. Зимой, пешком. Нечего ему тут на наших харчах сидеть, — озлобился Иван.

Британец перестал улыбаться. Травин посмотрел на него, потом на своего.

— В тайгу — это смертная казнь, а мы не убиваем пленных.

— А я говорю: отпустите. Пусть идёт. Раз он такой цивилизованный, пусть покажет, как выживать без казачьей помощи.

— Терентьев. Ты забываешься, — отрезал Травин.

— Я ничего не забываю. Я требую собрать круг. Казачий круг. Пусть они решают, как быть.

Травин помолчал. Лицо его было непроницаемо, но желваки ходили ходуном.

— Круг? Ты, Терентьев, кем себя возомнил? Кто ты есть, чтобы круг требовать?

— Я казак, Имею право, — прямо в лицо отвечал Терентьев.

— Ах, право имеешь. А я имею право за дерзость выпороть. На круге или без круга.

Они стояли друг напротив друга: молодой, злой, готовый рвать, и старый, уставший, но несгибаемый. Я шагнул было, но Гаврила Семёнович опередил.

— Михаил Глебович, дозвольте слово молвить, — урядник вышел вперёд, снял фуражку.

— Ну?

— Парень горяч, это да. Но у него тесть, может, убит. Жена голосит. Не серчайте на него. Не круга он требует — душа болит.

Травин перевёл взгляд на урядника, потом на Ивана. Чуруна, услышав разговор, поднялась, подошла к мужу, взяла его за руку.

— Простите. Он не со зла.

Травин отвернулся, махнул рукой.

— Ладно. В тайгу пленного не отпустим, ибо не для того брали. А на нанайцев никто нападать не станет. Это моё слово, и круга не будет. Всё, кончили.

Иван хотел возразить, но Чуруна сжала его руку, и он замолчал. Британца увели. Казаки начали расходиться, костер догорал.

Я подошёл к своим. Терентьев сидел на чурбаке, опустив голову, Гришка с Федькой стояли рядом, хмурые.

— Иван, — позвал я.

Он поднял глаза.

— Я завтра пойду к нанайцам. Один. Попробую договориться со старейшиной.

— Ты с ума сошёл. Они же стрелять будут, — в разговор влез Гришка.

— Может, и будут. Но тигрёнка я у них унёс, они на меня злы. А орочей резали не из-за тигра. Там другое. Может, поговорить можно.

— Я с тобой, — поднялся Иван.

— Нет, — я покачал головой. — Ты здесь нужен. Чуруну успокой, за Дянгу узнай. А мы с Гришей и Федькой сходим. Втроём — не толпа, но и не один.

Фёдор кивнул. Гришка покосился на меня, потом на Ивана, вздохнул.

— Ладно. Только, если что, я первым шашку достану, — заверил Терентьев.

— Договорились. Завтра на рассвете выходим. А сейчас — спать. Завтра тяжёлый день будет.

Мы разошлись. Я зашел в землянку, Умка сидела у очага, держала тигрёнка, который уже успокоился и пил из плошки тёплое молоко. Она подняла на меня глаза.

— Слышала?

— Слышала. Ты завтра…

— Иду. С Гришкой и Федькой. Ты не бойся…

— Я не боюсь, — она сказала это так, будто обиделась. Потом добавила тихо:

— Только возвращайся, молю.

Я кивнул успокаивающе.