Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 21

— Батой. Так назвал тебя отец, когда ты родился. До того, как ты съел его имя вместе с оленьими потрохами.

Батой отшатнулся. Лицо его стало серым, руки тряслись. Он открыл рот, чтобы крикнуть своим: «Стреляйте, бейте казака!»

— Стреляйте! — закричал он, отступая к фанзе. — Что стоите? Стреляйте в него!

Нанайцы, стоявшие вокруг, не шелохнулись. Они смотрели на меня, на старейшину — и в глазах их был страх. Такой, которому не прикажешь своей волей и не купишь чужой властью.

— Казак со злыми духами дружбу водит, — сказал один из них; тот, что встречал нас у ворот. Голос его был тихим, но здесь его услышали все. — Ему Амба имя шепчет. Его Хэнгэки слушается. Нельзя в него стрелять.

— Я не хочу смертей, — сказал я, глядя на Батоя. — Ты знаешь. Я не назову твоё имя никому: ни духам, ни людям. Не буду использовать его против тебя. Но ты отпустишь пленных. Всех. И не тронешь больше орочей.

Старейшина стоял, тяжело дыша. Руки его сжимались и разжимались. Нанайцы молчали, ждали. Ветер вздыбил мех на его шапке, и Батой походил на загнанного зверя.

— Уходите, — сказал он глухо, срывающимся голосом. — Пленных отдам. Но на полёт сюда не приближайся, казак. Иначе… иначе я найду способ.

— Идём, — я развернулся и пошёл к выходу. Гришка с Федькой шагали за мной.

За воротами я перевёл дух. Гришка смотрел на меня с уважением, Федька — с тревогой.

— Хитро ты его, — сказал Гришка, оглядываясь на стойбище. — Но теперь он тебя убить захочет. Какой-нибудь хитростью. Такой обиды не простит.

— Знаю, — ответил я. — Но пленных вернут. А дальше — посмотрим.

В лагере было неспокойно. У ворот стояли незнакомые лошади — низкорослые, лохматые, в богатой сбруе с медными бляхами и кистями. Я сразу понял: богдойцы.

— Торговать приехали, — сказал дневальный, пропуская нас. — С утра уже тут. Сотник с ними толкует.

Мы прошли к фанзе Травина. У входа толпились казаки, заглядывали внутрь, перешептывались. Я протиснулся вперёд, чувствуя запах табака и какой-то сладкой травы, которую жгли внутри.

В фанзе было тесно. За столом сидел Травин, рядом Гаврила Семёнович и Терентьев. Напротив них — двое богдойцев в теплых халатах из синего шёлка. Первый, пожилой, с длинными усами, держался важно, как турецкий посол. Второй, помоложе, суетился, развязывал мешки с товаром, выкладывал на стол яшмовые флаконы, шёлковые платки, плотные кульки с чаем.

У печки сидел связанный британец. На происходящее смотрел он с мрачной усмешкой, но прислушивается и ловил каждое слово.

— А, Жданов, — Травин кивнул мне, отодвигая кружку с чаем. — Вовремя. Садись, послушай.

Я сел на лавку у стены. Гришка с Федькой остались снаружи, но я знал, что они стоят у входа, готовые к неожиданностям.

— Товар у них хороший, — продолжал сотник, кивая на стол. — Шёлк, чай, табак. Флаконы яшмовые, слышал? — он взял один флакон с узорной резьбой поставил обратно. — Но на мен они не просят. Просят за пленника.

«Посол» заговорил. Голос у него был низкий, вкрадчивый, слова лились плавно, будто стихи. Терентьев, хмурый, переводил, иногда запинался.

— Говорит, британец им нужен. Мандарин требует вернуть. В ответ обещают перемирие продлить. На год, если отпустим, на два, если живым и здоровым.

Травин усмехнулся, откинулся на лавке.

— Скажи ему, что перемирие им самим нужно. Мы хоть сейчас драться готовы. А пленник наш. Военный трофей — не продаётся!

Терентьев перевёл. Посол поклонился, ответил, поводя усами из стороны в сторону.

— Он говорит, понимает. Но предлагает другой разговор. Игра в карты, «Ма-дяо», по-ихнему. Если выигрывает посол, пленника отпускаем. Если сотник победит, то пусть казаки скажут, чего хотят.

— А чего нам от них надобно? — Травин развёл руками, и в этом жесте была усталость человека, который устал от интриг. — Товар у них, но мы не купцы. Золото наше? Так они и так его не найдут. Не надо нам от них ничего.

Я поднялся.

— Господин сотник, позволите слово?

Травин глянул на меня, прищурился, кивнул.

— Если они хотят играть, давайте играть. Но на моих условиях. Я за стол сяду и если выиграю, пусть забудут про золото по эту сторону Амура. А посол скажет своим начальникам, что золото кончилось.

Травин нахмурился.

— Ты, Жданов, в такие карты играть умеешь? Или шаманство своё пустить хочешь?

— Умею, — сказал я. — И шаманство тут ни при чём.

Посол, выслушав перевод, улыбнулся. Улыбка у него была спокойная, уверенная, будто он знал что-то, чего нам неведомо.

— Казак хочет играть? Пусть играет. Я согласен.

Он выложил на стол колоду. Карты были длинные, узкие в ладонь шириной, на плотной бумаге, пропитанной чем-то, чтобы не гнулись. Рисунки на них иероглифы и цветные изображения: круги, связки монет, птицы, странные фигуры в длинных одеждах, с веерами и мечами. Края карт потемнели от времени, бумага стала будто замша, видно, колодой играли не один год, передавая из рук в руки.

— Ма-дяо, — сказал посол, поглаживая колоду. — Игра мудрых.

Британец дернулся, что-то крикнул по-английски, но его прижали к лавке. Терентьев перевёл коротко: хочет быть третьим. Травин махнул рукой — пусть. Освободили пленнику руки, усадили напротив. Британец разминал запястья и смотрел на меня с ненавистью, но сидел смирно.

Я занял своё место.

Посол сдал. Движения его были быстрыми, отработанными: карты летели на стол ровной полосой, не переворачиваясь, ложились рубашкой вверх. Он сдавал так, будто делал это всю жизнь — и, наверное, так оно и было. Я смотрел и запоминал. В колоде было тридцать карт — десять рангов, три масти: монеты, связки, птицы. И три специальные карты: красная, белая, зеленая. Как в маджонге, только быстрее и проще, но этим же и сложнее.

Британец, взял свои карты, глянул и выругался сквозь зубы, явно знакомый с игрой. Травин крякнул, но промолчал.

Я поднял карты. Они скользили в пальцах, непривычно узкие, но ложились в ладонь удобно, если держать веером, как учили в той жизни, когда я листал смартфон и смотрел ролики о маджонге старого Гонконга. А может это был не ролик, а книга? Или разговор с соседом по палате? Детали терялись, но руки помнили.

Первый ход делал посол. Он сбросил карту — семерка монет. Карта легла на стол тихо, почти бесшумно. Я взял свою, посмотрел на совпадения. В голове сами собой складывались пары, тройки, последовательности. Я не торопился.

Британец ходил зло, кидая карты на стол, будто надеясь услышать привычные хлопки. Посол на это только покачивал головой.

— Ваш друг нервничает, — сказал он по-китайски, и Терентьев перевёл шёпотом.

— Пусть нервничает, — ответил я, сбрасывая карту.

К середине игры посол перестал улыбаться. Британец выругался и опустил карты на стол — он вылетел из игры сразу: ни одной готовой комбинации. Из английской ругани я разобрал только «bloody» и «cheat». Распаляясь, он пытался буянить, но казаки затолкали его в угол, где британец уселся тяжело дыша и раздувая ноздри.

Мы остались вдвоём с послом.

Он ходил долго, перебирал карты, прикрывал глаза, шевелил губами. Я ждал. В полной фанзе стало тихо — только потрескивали дрова в печи да сопел за спиной Травин. Я чувствовал его взгляд, ощущал волнение казаков, столпившихся у входа. Федька заглядывал в щель, Гришка стоял рядом наготове. За окном под чьими-то ногами скрипел снег.

Посол сбросил карту. Я взял свою, посмотрел на неё. Красная. Та самая, что нужна была для последней комбинации. Я положил карты на стол рубашкой вверх.

— Выиграл, — сказал я тихо.

Посол понял без перевода, но не поверил сначала. Протянул руку, перевернул мои карты. Смотрел долго, водя пальцем по рисункам. Потом поднял глаза на меня. В них не было злости, только любопытство и что-то ещё, похожее на уважение.

— Казак играет хорошо, — сказал он. — Где научился?

— В прошлой жизни, — ответил я. Терентьев глядел вопросительно, но переводил.