Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 24

— Гаврила Семенович, долго еще? — крикнул я, не выдержав затяжного молчания.

— Долго. Ты лучше по сторонам смотри. Тут овраги, промоины. Все снегом занесло. Чуть в сторону — и конец.

Он вел нас не по прямой, а петляя, то и дело тыкал шестом перед собой, искал твердое дно. Местами снег лежал ровно, а под ним пустота, и если бы не урядник, мы бы были похоронены заживо под снегом. В одном месте шест ушел вглубь почти на аршин, и Гаврила Семенович остановился, объехал опасное место по широкой дуге.

— Вот так. А вы говорите — долго, — сказал он, вытирая пот со лба, который тут же замерзал на рукавице.

Через час езды кони начали выбиваться из сил. Мой жеребец споткнулся, встал, тяжело дыша. Гришкин вообще лег в снег, и Гришка еле успел соскочить, чтобы не придавило.

— Все. Мой дальше не пойдет, — удрученно заявил Гришка.

Гаврила Семенович огляделся. Впереди угадывалась гряда валунов, торчащих из снега, как зубы.

— Туда. За камни.

За валунами ветер был чуть тише. Мы спешились. Снег здесь лежал не так глубоко — камни держали его, не давали надуть сугробы.

— Копайте стенку снежную, чтобы от ветра закрыться. Гришка, лапник тащи. Жданов, ты чего встал? Лопату бери!

— Лопаты нет, — сказал Гришка.

— А ты руками копай. Или хочешь до весны тут стоять? — рявкнул урядник.

Мы работали быстро. Снег был плотный, мерзлый, но я знал, что нужно делать. В прошлой жизни читал про такие бураны, про то, как в тайге люди выживали, если рыли снежные траншеи. Я начал рыть, показывая остальным, как утрамбовать стены, чтобы они не обвалились.

— Откуда знаешь? — спросил Гаврила Семенович, когда мы отрыли углубление и натащили лапника.

— В книгах читал, — ответил я.

— Хорошие книги, — буркнул урядник, забиваясь в укрытие. — Только они тебя от пули не спасут. От бурана схоронились и ладно.

Кони, прижавшись друг к другу, затихли. Гришка развел огонь, высек искру из трута, раздул, подложил сухих веток. Пламя вспыхнуло, осветило наши усталые лица с запекшимися от ветра губами.

— Сейчас согреемся. Сбитень сварю, — я достал котелок.

— Сбитень сваришь? И в трактир отнесешь, казаков угощать? — усмехнулся Гришка.

— В трактире пусть свой сбитень пьют.

Я набил котелок снегом, повесил над огнем. Снег в котелке осел, я добавил еще, потом еще. В мешке предусмотрительно лежал берестяной туесок с медом. Мед на морозе превратился в плотную янтарную массу. Я отколол кусок ножом, бросил в котелок. Умка сунула перед выходом, положила сушеную бруснику, а еще нашлись остатки китайских приправ.

— Мед, имбирь, корица, — перечислил Гаврила Семенович, придвигаясь ближе. — Ты, Жданов, не казак, а аптекарь. Где только такого добра набрал?

— В бою. У богдойцев.

— Правильно. Воевать так с пользой.

Вода закипела, я бросил ягоды, имбирь, корицу, помешал деревянной ложкой. Сладкий и приятный запах поплыл по траншее. Гришка принюхался и облизнул потрескавшиеся губы.

— Хорошо пахнет.

Сбитень сварился быстро. Я разлил его по кружкам.

— Пейте. Не торопитесь, горячо.

Пили медленно, тепло разливалось по груди, спускалось в руки и в ноги. Гаврила Семенович выдохнул, отставил кружку.

— И впрямь греет. Дед мой такой чай делал, когда я в детстве кашлял. Только он еще малину добавлял.

Лошади задремали, только изредка вздрагивали. Мы сидели в темноте, слушая, как за снежной стеной воет ветер. Гаврила Семенович достал трубку, набил табаком, прикурил от уголька.

— Как думаете, успели иркутские укрыться?

— Должны были. Они мужики бывалые.

— Бывалые-то бывалые. А буран такой, что бывалые тоже пропадают. Я в молодости, на Камчатке, видел… — он замолчал, махнул рукой.

Когда ветер начал стихать, Гаврила Семенович поднялся первым.

— Пора.

Мы вылезли из траншеи. Кони, отдохнувшие, шли бодрее, но мороз все так же кусал лицо. Гаврила Семенович вел нас по каким-то только ему ведомым приметам, сворачивая в стороны, временами останавливаясь и вглядываясь в темноту.

— Слышите? — спросил он вдруг.

Я прислушался. Сначала ничего, только ветер в вершинах. Потом едва различимый звук вдалеке. Кричал человек.

— Там! — Гришка показал рукой.

Мы пришпорили коней. За деревьями, под корнями вывороченной лиственницы, чернел вход под землю. Оттуда пахло дымом, и в темноте мерцал слабый огонек.

— Эй! Есть кто живой?

Из пещеры высунулась голова. Иркутский казак, молодой, с заиндевевшими усами, глаза красные, воспаленные.

— Живы. Все живы. Только поморозило наших. И у фельдшера рука того… — он оглянулся на пещеру.

Мы спешились, протиснулись внутрь. Это была не берлога, а пещера, но очень низкая, взрослый человек мог стоять только на четвереньках. Трое иркутских сидели у стенки, прижавшись друг к другу, двое совсем плохих лежали на шкурах. Семен Иванович был среди сидящих. Лицо нездоровой красноты, губы с полосками засохшей крови, но взгляд тот же. Пальцы на правой руке побелели и неестественно выгнулись.

— Эх, Семен Иванович, как же ты так? — сказал Гаврила Семенович, присаживаясь рядом.

— А как все. Буран, холод. Рукавицы продуло, пока с пострадавшим возился. Теперь вот никак.

— Я помогу. Скажите, что делать.

Семен Иванович поднял на меня глаза, кивнул.

— Воду теплую согрей, туда руку положи и аккуратно разминай. Только не дави, круговыми движениями. Как кожа потеплеет, остановись. Потом тряпицей сухой вытри, тоже осторожно. И заверни в сухое.

— А может сбитня? Твой сбитень любой холод перешибет, — подал голос Гаврила Семенович.

— Можно.

Я подошел к лежачему парню и начал делать все медленно, стараясь не навредить. Семен Иванович покрикивал, когда я сильно давил:

— Легче, легче! Ты ему кожу сдерешь. Вот так, молодец.

Пальцы у казака были красные, с синюшными пятнами. Я тер их круговыми движениями, и постепенно кожа начинала возвращать обычный цвет. Парень застонал.

— Терпи. Терпи, сынок. Руки — штука нужная.

Настал черед и собственное мастерство показать. Сбитень варился быстро, запах разошелся по пещере, и изможденные, усталые лица людей начали оживать.

— Готово, — сказал я, разливая по кружкам.

Первым я подал Семену Ивановичу. Он взял кружку здоровой рукой, отпил, прикрыл глаза.

— Хорошо. Травок не пожалел. Молодец.

Потом мы напоили обмороженного парня. Тот пил медленно, все равно обжигался, но я видел, как возвращается к нему жизнь: глаза становились более ясные, дыхание стало глубже.

— Живой, — сказал он, опуская кружку.

Сбитень раздали остальным. Кто-то пил молча, кто-то крякал, кто-то просил добавки. Гаврила Семенович сидел у входа, курил трубку, смотрел на лес.

— Отдохните. Скоро пойдем.

Я сел рядом с Гришкой. Он молча смотрел на огонь, но я видел, что он спокоен: плечи опустились, пальцы разжались.

— Живы, — сказал он.

Семен Иванович возился с обмороженным, заново перематывая мою повязку. Когда иркутские немного оклемались, Гаврила Семенович велел собираться.

— Через час стемнеет. Надо успеть, — он выглядывал из пещеры.

Раненых подняли, усадили на коней. Семен Иванович, несмотря на пострадавшую руку, сам забрался в седло, стиснув зубы. Я тем временем затоптал костерок и раскидал угли.

Вышли. Снег скрипел под ногами, мороз хватал щеки. Гаврила Семенович вел, я за ним, Гришка с иркутскими замыкали. В темном молчаливом лесу только ветер иногда вздыхал в вершинах.

— Стой, — вдруг сказал урядник, поднимая руку.

Я замер. Впереди, между стволами, мелькнула тень. Еще одна. Потом еще.

Они выходили из-за деревьев молча, без угроз. Я оглянулся. Сзади те же фигуры, бесшумные, темные. Слева камни, справа обрыв, присыпанный снегом.

Гаврила Семенович выругался сквозь зубы, положил руку на шашку, но не вытащил. Гришка стоял рядом, сжав кулаки, лицо белое, злое.

— Что делать-то? — прошептал я.

Я смотрел на нанайцев. Они не спешили, ждали. Их старший, тот, что встречал нас в прошлый раз, шагнул вперед, сообщил требовательно: