Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 28

И вдруг сквозь дым прорвался отчаянный крик:

— Митяй! Врёшь, не возьмёшь! Федя, навались!

Давящая тяжесть внезапно ушла в сторону. Раздался треск ломающегося дерева. Кто-то с нечеловеческой силой поднял пылающую балку.

— Тяни его, тяни! — рычал Гришка, надрываясь от натуги.

Сильные руки ухватили меня за ворот исподней рубахи и рывком поволокли по земле. Над головой пронеслась крупная тень — освобожденный жеребец, всхрапнув, одним прыжком перемахнул через рухнувшее перекрытие и умчался к спасительным воротам.

— Бросай! Бежим! — заорал Фёдор.

Балка с грохотом рухнула на то самое место, где я лежал секунду назад, подняв в воздух фонтан искр. Гришка с Федькой подхватили меня под руки и швырнули из конюшни на восхитительно прохладный снег. В следующую секунду крыша сзади с оглушительным уханьем сложилась внутрь, похоронив под собой остатки денников.

Мы покатились по снегу, жадно глотая ледяной воздух. Я кашлял так, что перед глазами плясали красные круги. Моя левая рука плетью висела вдоль тела, на плече чернел страшный ожог, но я был жив.

— Дурак ты, Жданов… — тяжело дыша и размазывая сажу по лицу, прохрипел Гришка. — Какой же ты дурак. Из-за коня в пекло полез.

— Спасибо, братцы, — только и смог просипеть я.

Фёдор хлопал меня по уцелевшему плечу, нервно смеясь. Сюда уже бежали казаки с вёдрами, а впереди всех, потеряв свою обычную невозмутимость, неслась Умка. Она упала рядом со мной в снег, холодные руки её ощупали моё обгоревшее плечо. Взгляд голубых глаз обещал долгую и мучительную расправу за мою опрометчивость, как только я встану на ноги.

Утро над лагерем выдалось чёрным во всех смыслах. От конюшни осталось лишь дымящееся пепелище. Слава Богу, лошадей спасли всех до единой, но британец исчез бесследно, прихватив с собой лучшего жеребца из дежурной привязи и, как выяснилось позже, пару тулупов из сеней.

Однако самым страшным было не бегство. Молодой иркутский казачок, стоявший на часах, оклемался к рассвету. Заикаясь от стыда и боли в пробитой голове, он рассказал, что поленом его огрели сзади, по затылку. И ударил кто-то, кто шел со стороны лагеря. Замок был сбит не британцем.

У нас был шпион и предатель.

Эта новость обошла лагерь быстрее горящего пороха. К полудню возмущение достигло пика. Злые после бессонной ночи и пропахшие гарью казаки собрались на майдане. Взгляды их не сулили ничего хорошего.

— Искать не надо! — рычал один из читинских, потрясая кулаком. — Вон их сколько по лагерю шастает! Орочи, нанайцы приблудные, гольды-торговцы! Для нас они все на одно лицо! Кто угодно мог за британское золотишко или из мести замок сбить, да нашего оглушить!

— Гнать их в шею! А то и на берёзе вздернуть парочку! — подхватил голос из толпы.

Несколько особо горячих потянулись к шашкам. Местные, торговавшие или искавшие у нас защиты, сбились в тревожную стайку у частокола. Дянгу стоял впереди других, опираясь на палку, и его узкие глаза сузились еще сильнее. Он не боялся, хотя и понимал: если сейчас прольется кровь, это будет конец всему.

Травин вышел на крыльцо, пытаясь перекричать гул, но толпа была слишком разгорячена. Я, игнорируя дикую боль в перевязанном Семёном Ивановичем плече, шагнул в центр круга. Рядом тут же вырос Иван Терентьев с фузией в руках.

— А ну заткнулись! — рявкнул я так, что сорвал простуженный с ночи голос. — Шашки в ножны, мать вашу! Вы казаки или банда разбойная⁈

Голоса затихли, но недовольный ропот остался.

— Шпион среди них! — снова выкрикнул читинский. — Жданов, ты чего за них мазу тянешь? Они ночью бриту уйти помогли, а завтра нам глотки во сне резать начнут!

— Если мы сейчас пойдём вешать всех без суда и следствия, богдойцам даже войск присылать не придётся! — отрезал я. — Мы всю тайгу против себя поднимем! Англичанину того и нужно! Они нам стрелы принесли, они о засаде предупредили — а мы их убивать⁈

— И что ты предлагаешь? Ждать, пока нас пожгут вместе с избами⁈ — выкрикнул Гаврила Семёнович. Урядник тоже был зол, но слушал.

Терентьев шагнул вперед, обводя лагерь тяжёлым взглядом.

— Никаких случайных людей за частоколом больше не будет, — твёрдо произнёс Иван. — Введем круговую поруку. В лагере будут только те из местных, за кого поручатся наши друзья. Дянгу, старейшины. Если кто-то из новичков за каким поскудством замечен будет — спрос будет с того, кто привёл. Головой ответят! А гнать всех без разбору — это без еды, да без глаз остаться, проще уж сразу себе могилу рыть.

Травин, стоявший на крыльце, удовлетворенно кивнул.

— Терентьев дело говорит, — веско поддержал сотник. — Никакого самосуда. Ввести поручительство. Чужаков за ворота, пока Дянгу или кто еще из доверенных за них слово не скажут. Постовых удвоить. А того, кто выпустил пленника, мы точно найдём. И вот тогда я его лично на воротах повешу. Разойдись!

Казаки пошумели ещё немного, но благоразумие взяло верх. Они развернулись и неохотно побрели по своим делам. Терентьев подошёл к Чуруне, которая стояла ни жива ни мертва, и успокаивающе прижал её к себе. Я же, чувствуя, как пульсирует ожог, направился к кузнице. Дело не ждало.

На следующее утро я отправился к Прохору. Из-под навеса кузницы валил адский жар. Звенел молот, шипел раскалённый металл в бадье с водой. Огромный бородатый старообрядец с руками толщиной в молодое деревце раздувал меха.

Гришка возился у печи с длинной железной ложкой, в которой плавился свинец. Увидев меня, он вытер потный лоб.

— Принёс? — бросил он.

Я снял с плеча трофейный штуцер, добытый в схватке с рыжим британцем, и бережно положил его на деревянный верстак. За моей спиной висел второй — тот самый, что мы нашли у растерзанного тигром учёного. Оба оружия были великолепными. Отполированное ореховое ложе, идеальная балансировка и стволы с удивительно четкой нарезкой внутри.

— Вот это работа, — восхищенно загудел Прохор, отходя от инструмента. Он осторожно коснулся ствола толстым пальцем. — Нарезы-то какие глубокие. И сталь чистая, без окалины. Сюда, видно, и пуля особая нужна.

Я вынул из кармана несколько причудливых патронов, что нашёл в сумках англичан. Конические, с тремя глубокими поясками и выемками в донцах.

— Особая, — ответил я. — Пуля Минье. При выстреле ей газом низ разрывает, она плотно по нарезу идёт и летит так точно, что с трехсот саженей можно белке в глаз попасть.

— Триста саженей? — присвистнул Гришка. — Брехня!

— А вот мы отольем такие же, и проверим.

Гришка покосился на второе ружьё за моей спиной, потом на то, что лежало на верстаке.

— Мить, а на кой-ляд тебе их два? — не выдержал казак. — Солить ты их собрался, что ли? Сам же говорил, из такого стрелять — хорошая сноровка нужна. А руки у тебя две, да и то с натяжкой.

Я рассмеялся, покосившись на ноющее плечо.

— Гриш, ну традиции-то вспомни. Младенцу на крестины шашку дарят. Федька с Агафьей под венец пойдут, так я их первенцу и шашку, и вот это британское ружье подарю. Пусть казак с малолетства к хорошему бою привыкает.

Упоминание Федьки и Агафьи всё ещё отзывалось в Грише досадой. Он сурово уставился на пузырящийся в ложке свинец.

— А второе тогда кому? — буркнул он. — Тоже Федьке? Не жирновато будет?

— А второе, брат, для твоего сына, — с усмешкой парировал я. — Как сподобишься, наконец, остепениться, голову приткнуть, да бабёшку себе подыскать. Вот и будет твоему мальцу справное оружие от крестного.

Гришка фыркнул, замахнувшись на меня попавшимися под руку щипцами.

— Скажешь тоже! Я ж холостой, как ветер в поле! О чем болтаешь, Жданов?

Он старался выглядеть суровым и независимым, но под закопченными усами играла тёплая улыбка.

Дошла очередь до трофейных боеприпасов. Прохор, покрутив заморскую пулю в мозолистых руках, хмыкнул и взялся за кусок мягкого мыльного камня и алебастра. Два дня кузнец мастерил пулелейку.