Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей - Страница 38

— Это гнилой воздух, Жданов. Миазмы из болот. И вода. Вода отравлена падалью и гнилью. Кипятить! Кипятить все, что попадает в рот! Но этого мало, — глухо говорил он, оттирая руки спиртом после очередного обхода.

— А хинин? — С надеждой спросил я, вспоминая то немногое, что знал о лечении подобных болезней.

— Откуда ему тут взяться? У нас есть только то, что дает тайга. Кора ивы снимет жар, но саму хворь не выгонит. Людям нужна сила. Им нужна еда, которая не отравит их окончательно, а даст организму бороться. Это по твоей части, Митя.

И я взялся за дело. Проблема заключалась в том, что обычная, сытная еда — мясо, сало или пшено сейчас была для больных ядом. Их воспаленные желудки не могли переварить тяжелую пищу. Вода в колодце помутнела, пить ее было опасно даже кипяченой.

Нужно было что-то легкое, питательное и обеззараживающее. И здесь мой опыт, как кулинарный, так и шаманский, который я по крупицам собирал у Дянгу и Хэнгэки, должен был слиться воедино.

Я организовал кухню прямо на улице, под навесом. Костры горели круглосуточно. Я вспомнил про бухлер, который поставил меня на ноги. Тогда бараний бульон сработал безотказно. Я был уверен, что и сейчас справлюсь.

У нас оставалась пара замороженных туш с зимней охоты. Я разрубил кости, бросил их в огромные котлы, залил кипятком и начал варить густой, прозрачный бульон, щедро сдабривая его диким чесноком и сушеными кореньями сараны, которые Умка успела собрать до потопа.

Запах жареного мяса и чеснока плыл по лагерю, внушая надежду.

Когда бухлер был готов, мы с Умкой и Семеном Ивановичем начали разносить его по больным.

Я поднес миску Терентьеву. Ваня, с трудом сфокусировав на мне пожелтевшие глаза, слабо кивнул, сделал пару глотков горячего, ароматного бульона и откинулся назад.

Я ждал чуда. Ждал, что, как и в случае со мной, жирный навар разгонит кровь, вернет румянец и одолеет жар.

Но чуда не произошло.

К вечеру Терентьеву стало хуже. Его начало рвать так страшно, что изможденное тело забилось в судорогах. Бухлер, который должен был стать лекарством, оказался слишком тяжелым для его воспаленного нутра. То же самое произошло и с другими больными. Богатый мясной бульон не усваивался, вызывая лишь новые приступы рвоты и усугубляя обезвоживание.

Старые проверенные методы давали осечку.

Я стоял над котлом с остатками бухлера, сжимая в руках деревянный черпак, и чувствовал, как внутри поднимается темная, липкая паника. Моя хваленая «кулинарная магия», моя интуиция, которая столько раз спасала нас от цинги, отравлений и дурмана, сейчас оказалась бессильна. Я не понимал, что делаю не так.

Глава 15

— Не идет им, Митя, — устало и почти обреченно произнес Семен Иванович, подходя к моему навесу. Из-за ввалившихся щек и темных кругов под глазами фельдшер выглядел живым мертвецом. — Их нутро мясо не принимает, а в пустых кишках яд копится. Если не найдем способ накормить их так, чтобы желудок принял, к концу недели мы придется копать могилы прямо в этой грязи.

В этот момент Умка, в это время обтиравшая лица больных, подошла к нам. Ее синие глаза были полны тревоги. Она положила свою прохладную ладонь на мою руку, сжимающую черпак.

— Железный человек, — тихо сказала она. — Ты всегда варишь еду для крепких воинов и здоровых охотников. Для тех, кто идет по твердой земле. А теперь здесь царство гнилой воды, такая вода всю силу отнимает. Звериное мясо совсем без пользы будет.

— А что поможет? — с отчаянием спросил я. — Ни лимонов, ни хинина у нас нет, — девушка удивленно посмотрела, слушая диковинные слова. — Овощной сок? Да где весной овощи взять?

Умка посмотрела в сторону мутной реки, берега которой заволокло илом.

— Чтобы прогнать гнилую воду из человека, нужна вода чистая. Из самых корней земли, а не та, что на солнце тухнет, а в бочке цветет, — сказала анкальын. Загадками взялась говорить, как Хэнгэки. С шаманом-то понятно, а здесь не время для игр.

— Да где ж ей взять, чистую? Вода на деревьях не…

И тут меня осенило!

Березовый сок.

Весна в разгаре. Деревья проснулись, сок пошел. Это та самая чистая вода из корней земли, природный антисептик. В нем есть все, что нужно истощенному организму, а вреда никакого не будет.

А для сытности взять лучше не мясо, а белую рыбу, разварить ее до пюре. Вместо любых специй — даже соли — полезные травы.

Но проблемой было добраться туда: ближайший березняк лежал в нескольких верстах от острога, на сухих сопках, куда вода не добралась. Пробираться туда через грязную жижу, принесенную половодьем, было задачей не из приятных.

— Гришка! Федя! — я бросил готовку и рванул к товарищам.

Ребята, измотанные и грязные, подняли на меня красные от недосыпа глаза.

— Берите топоры, берестяные туеса и самую легкую оморочку. Живую воду добывать пойдем. Если не принесем — Ваня и Архип до завтра не дотянут.

Мы плыли по подтопленной тайге, то упираясь в неглубокое дно, то цепляясь шестами за стволы деревьев. Вдобавок к вони, пришла новая напасть. Гнус, проснувшийся от тепла, облеплял лицо серой тучей.

Добравшись до первой подходящей сопки, мы бросились к белым березам. Делали глубокие надрезы, вставляли деревянные желобки и подставляли туеса и ведерки. Ждать, как положено, пока сок набирается по капле, времени не было. Мы резали все увиденные деревья, а потом сливали драгоценную влагу в бочонок.

К вечеру собралось два приличных бочонка чистого чуть сладковатого березового сока.

Я начал варить на чистой догадке, не имея даже примерного рецепта.

Белой рыбой стал свежепойманный молодой сиг. Он был выпотрошен и филирован. Я аккуратно вынул каждую косточку и бросил рыбу в кипящий сок. Я ждал, пока рыба не развариться до однородного пюре. Ближе к концу готовки в котел отправились сушеная крапива и измельченная ивовая кора — чтобы сбить температуру. Любое всплывшее зернышко жира немедленно вытаскивалось ложкой и улетало на землю. Никакой тяжести, какого мяса. Только очищенный корнями сок и самый легкий рыбный белок.

Когда варево остыло до приемлемой теплоты, мы с фельдшером пошли по рядам больных.

Первая ложка этой рыбной вытяжки на березовом соке, которую я отправил в рот Терентьеву, была встречена с видимым сопротивлением. Но как только обволакивающая субстанция коснулась его воспаленного горла, все прекратилось. Его желудок не отверг пищу. Больше того, Ваня приоткрыл глаза и потянулся сухими губами за добавкой.

— Идет… — недоверчиво прошептал Семен Иванович, наблюдая за этим. — Господи, идет, Митя! Ты заставил их есть!

Мы провели на ногах двое суток, без сна и почти без еды, варя этот спасительный суп и выпаивая больных чистым березовым соком. Мучительно медленно лихорадка сдавала позиции.

К концу третьей недели после наводнения лагерь окончательно освободился из-под костлявой руки смерти. Две души все же преставились — старый иркутский казак и младенец из старообрядцев. Ушедшие жизни тяготили нас, но то, что могла сделать разгулявшаяся болезнь, было гораздо, гораздо хуже.

Вода уходила в землю. Лагерь представлял собой жалкое зрелище: избы покосились, гати из досок унесло неведомо куда, все ниже крыш перемазано илистой грязью. Предстояла тяжелая работа: убирать грязь, отмывать, а кое-что вовсе строить заново.

В тот вечер я сидел на пороге своей землянки и устало смотрел на реку, снова втиснувшуюся в свои берега. Руки тряслись от усталости, все тело ныло. Измотанная не меньше моего Умка сидела рядом, облокотившись на мое плечо. Барс дремал в наших ногах.

Ледоход на Амуре только-только сошел, когда из-за изгиба реки, тяжело шлепая по мутной воде плицами колес и изрыгая в весеннее небо жирные клубы черного дыма, показался пароход. За ним на буксире шли две большегрузные баржи. На корме трепетал, пробиваясь сквозь копоть, российский триколор.

Весь лагерь во главе с едва вставшим на ноги после лихорадки Травиным высыпал на берег. Казаки хрипло кричали «ура» и бросали в воздух помятые папахи. Мы ждали припасов: муки, пороха, лекарств, и, главное, — вестей от генерал-губернатора Муравьева. Изоляция, казалось, окончена.